Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 97)

– Все будет сделано так, как мы договариваемся, проквестор! – воскликнул Феофан недоверчиво и радостно.

Его город был на грани сожжения, женщин собирались изнасиловать, а его самого – казнить. И вдруг все изменилось. Они разорятся, отдав свое золото и серебро римлянам и потратив то немногое, что останется, на покупку рабынь у киликийских пиратов, но все это со временем можно восполнить, и они непременно восполнят. А вот от грабежей, пожара, смертей и множественных изнасилований не оправятся целые поколения.

Феофан поклонился пропретору и проквестору, повернулся, внимательно посмотрел на молодого трибуна, неожиданно вставшего на его защиту, и вышел из палатки.

Цезарь знал, что этот человек, Феофан, запомнит его лицо навсегда. Только время покажет, к лучшему это или к худшему, если когда-нибудь пути их снова пересекутся.

Лукулл посмотрел на раба, и тот наполнил его кубок вином.

– Ты вызвал меня, проквестор, – начал Цезарь, – и, вероятнее всего, не ради переговоров с предводителем митиленской знати. Причина в другом.

– Верно, – подтвердил Лукулл, – только, пожалуйста, расслабься. Битва окончена, и споры о том, поджигать город или не поджигать, тоже остались позади, – приветливо продолжил он, сидя на удобной кафедре и потягивая вино.

Чем больше он размышлял о словах Цезаря, тем больше ему нравился этот новый образ действий после взятия Митилены. Однако отважного трибуна и, судя по всему, проницательного переговорщика он действительно вызвал по другому поводу. Теперь Лукулл понимал, что юноша в самом деле сумел уговорить царя Вифинии предоставить римскому флоту корабли, не потакая его плотским желаниям. Учитывая его ораторское мастерство, это казалось Лукуллу вполне возможным.

На столе стояло еще несколько кубков и блюдо с красными фруктами.

– Выпей с нами, – предложил Цезарю Лукулл.

Цезарь задумался, но все-таки сохранить свою жизнь ему хотелось больше, чем угодить Лукуллу.

– Я… устал, проквестор, – неожиданно ответил он. – Предпочитаю не пить.

Лукулл нахмурился.

На самом деле начальник не предлагает, а приказывает.

Терм в изумлении воззрился на молодого трибуна. Он начинал верить легендам о нем: в то, что Цезарь отказался развестись со своей женой по велению Суллы, бежал из Рима и несколько месяцев скрывался, пока не подхватил болотную лихорадку в глубинной местности Италии.

Лукулл поднес ладони к губам, отнял их и продолжил, как бы не заметив дерзости Цезаря:

– Ты храбро сражался. Ты не следовал моему замыслу в точности. Ты изменил его без спроса, но итог превзошел все ожидания. Главная цель – сдача города – достигнута. Кроме того, ты спас жизнь начальнику, этому твоему другу-трибуну… как его имя?

– Лабиен, Тит Лабиен, проквестор, – ответил Цезарь.

– Верно, Лабиен, – повторил Лукулл. – Все это, несомненно, делает тебя достойным военной награды. Ты повел себя мужественно и спас жизнь другого начальника во время боя, а значит, заслужил гражданский венок. Эту награду я тебе и вручу.

Цезарь молчал, погрузившись в свои мысли. Обещание награды от человека, которого Сулла – он был уверен – послал, чтобы предать его смерти, сбивало с толку. Он прямо заявил, что необходимо воздержаться от поджога Митилены, но сделал это для общего блага Рима и его провинции, а не потому, что доверял Лукуллу.

Терм тоже ничего не понимал. Он не видел смысла награждать того, кого Сулла приказал убить.

– Ты странный человек, Гай Юлий Цезарь, – продолжал проквестор. – Ты будто бы равнодушен к награде, пренебрегаешь приглашением вышестоящего выпить с ним вина, перебиваешь меня, когда я обсуждаю условия сдачи, и даже вмешиваешься, чтобы их изменить, говоря мудро и красноречиво, не опасаясь наказания за дерзость. Ты, прямо скажу… необычен. Согласишься ли ты хотя бы попробовать эти красные ягоды, лежащие на моем столе? Я привез их из Керасоса. Полагаю, на римских рынках они пользовались бы спросом. Когда соберемся назад в Рим, я доставлю на одном из кораблей несколько деревьев в больших горшках. Почему бы тебе не попробовать их и не сказать, нравятся ли они тебе? Я хочу знать твое мнение. Мне кажется, у тебя хорошее чутье: только оно могло подсказать, что следует штурмовать митиленские ворота вместо того, чтобы биться с фалангой Анаксагора. Ты прозорлив и удачлив.

Цезарь посмотрел на блюдо с красными ягодами, но не прикоснулся к ним. Он стоял неподвижно, потупив взор. Второй по счету отказ был не лучшим выбором, но настойчивое требование проквестора отведать вино и ягоды казалось ему подозрительным. Лукулл по-прежнему был для него посланником Суллы на Востоке, которому поручили расквитаться с ним, Цезарем. Замысел нападения на Митилену явно предполагал, что он, Цезарь, должен пасть в бою. Он вспомнил о копьях, которые люди Лукулла таинственным образом забыли в лагере. Если проквестор желает ему смерти, то казнит его или придумает что-то другое. Цезарь не станет облегчать Лукуллу задачу, съев отравленные ягоды.

Внезапно Лукулл понял ход его мыслей. Цезарь догадывался: замысел нападения на Митилену был составлен так, чтобы покончить с ним. Отказ пить и есть в палатке Лукулла приобретал некоторый смысл. Это не было презрением к вышестоящему. Молодой человек просто пытался сохранить себе жизнь.

Лукулл медленно встал, подошел к столу и взял ягоду.

– Мне они нравятся. Сладкие, сочные… в середине косточка. Очень мясистые.

Он взял еще одну наугад, на этот раз не глядя на блюдо, поднес ко рту, прожевал, выплюнул косточку и уселся на свое место.

Цезарь все понял. Возможно, проквестор отравил одни ягоды, а другие нет, но последнюю он нащупал, глядя на него, а не на блюдо. Цезарь подошел к столу, взял ягоду, поднес ко рту, с удовольствием прожевал и наконец проглотил. Выплюнув косточку в руку, он положил ее на тарелку рядом с блюдом.

– Они превосходны, – сказал он. – Будут хорошо продаваться. Такие деревья кажутся мне отличным вложением.

Лукулл кивнул:

– Можешь идти. Завтра тебе вручат гражданский венок.

Цезарь попрощался по-военному и вышел из палатки.

Терм и Лукулл остались наедине.

– Я тебя не понимаю, – заметил Минуций Терм, не скрывая крайнего недоумения. – Ты прибыл на Лесбос, чтобы по приказу Суллы уничтожить этого Цезаря, а теперь собираешься его вознаградить. Сулла убьет тебя. Он убьет нас обоих, если я не смогу убедить тебя, что ты не имеешь права поступать, как тебе заблагорассудится.

Проквестор, казалось, не был обеспокоен замечаниями Терма. Он молча смотрел в свой опустевший кубок.

– Сулла мертв, – внезапно сказал Лукулл.

Минуций Терм застыл с открытым ртом.

– Помнишь посыльного, который прибыл на лодке? – Терм молчал. – Это была та самая новость, которую он привез из Рима.

Пропретор уставился в пол, потом поднял голову и снова обратился к начальнику:

– Значит… ты и вправду собираешься его наградить?

– Он спас римского гражданина, начальника, рискуя собственной жизнью. Вероятно, он спас жизни многим легионерам, ворвавшись в городские ворота, и, несомненно, именно его действия позволили нам взять Митилену. Он заслуживает гражданского венка. Я должен и дальше держать в узде Восток, это мой долг перед Сенатом. Неужели ты думаешь, что войска станут меня уважать, если я не вручу гражданский венок начальнику, который его заслужил? Неужели ты думаешь, что я смогу поддерживать порядок, если откажусь соблюдать армейские обычаи? Я требователен к своим людям, но обязан награждать их, когда они ведут себя как герои. А Цезарь – настоящий герой.

Лукулл почувствовал усталость, главным образом из-за того, что приходилось так подробно объяснять очевидные для него вещи.

Минуций Терм был вовсе не против награждения, особенно с учетом того, что бывший диктатор скончался. Теперь его больше волновала обстановка в целом.

– После смерти Суллы в Риме ничто не будет прежним, – заметил Терм. – Кто будет распоряжаться?

Лукулл соединил кончики пальцев обеих рук и начал рассказывать о состоянии государственных дел.

– Итак, старый Метелл сражается в Испании с мятежным популяром Серторием. В Риме расправляют крылья самые разнообразные орлы. Красс – один из них, но, по мне, сильнее всех Помпей. В относительно далеком будущем Помпей станет вождем оптиматов, однако с популярами не покончено: Серторий укрепился в Испании, а недавнее восстание Лепида в Риме показало, что и там их не изничтожили до конца. Я хочу мирно уйти на покой. Убийство Цезаря, племянника Мария, превратит меня во врага популяров, и не исключено, что последние будут искать отмщения. Я не собираюсь играть видную роль в этой вечной войне. Я действительно… устал. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что Сулла публично простил Цезаря, ты согласен?

– Согласен, – сказал Терм.

– Значит, он прощен. За свой подвиг он получит гражданский венок. Что будет дальше с этим молодым трибуном, меня не касается. Я выполню свою задачу на Востоке, вернусь в Рим и посажу эти деревья с красными ягодами, буду выращивать их и продавать. Митридат, война с союзниками, гражданская война… Признаться, меня утомили бесконечные войны.

Поднявшись, он взял еще одну красную ягоду и поднес ко рту:

– Я раздобыл деревья в Керасосе. А плоды их назову… cerasi[81].

Войдя в валетудинарий военного лагеря, Цезарь сразу увидел на одной из коек начальника первой центурии десятой когорты, того самого, который решил ему помочь, когда он, в свою очередь, отправился выручать Лабиена.