Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 96)

Феофан согласился на разграбление города, но в награду за его сотрудничество Лукулл обещал сохранить жизнь обитателей Митилены и не сжигать ее дотла. Наказание было суровым, и тем не менее Феофан убедил горожан пойти на сделку.

– Если бы мы вели переговоры с Суллой, а не с Лукуллом, Митилена уже полыхала бы, – сказал он, – как Афины несколько лет назад.

Теперь он торговался об условиях грабежа в палатке проквестора, пытаясь установить кое-какие ограничения.

– Как долго продлится грабеж? – спросил он.

Но прежде чем Лукулл ответил на вопрос, в палатку вошел Цезарь.

– Простите за вторжение, – начал молодой трибун. – Меня вызвал к себе проквестор, и никто не предупредил, что у него посетитель.

Он знаком дал понять, что готов выйти и подождать за пределами палатки, пока переговоры с вождем местной знати не завершатся.

Феофан посмотрел на него с недоверием: это был тот самый начальник, который отважно сражался и взял митиленские ворота, а значит, именно из-за него город оказался в руках римлян.

– Останься, трибун, тебе незачем выходить. – Лукулл повернулся к Феофану и повторил последний вопрос: – Ты хочешь знать, как долго продлится грабеж?

– Да, – быстро ответил Феофан, которому не терпелось узнать, насколько суровой будет месть римлян за их переход к Митридату.

Лукулл отпил из кубка, стоявшего перед ним на столе, искоса взглянул на Минуция Терма, который также был в палатке, и наконец ответил:

– Грабеж продлится до тех пор, пока не вспыхнет пожар.

Феофан недоуменно моргнул.

– Пожар? Какой пожар? – наивно спросил он.

– Пожар в Митилене, разумеется, – уточнил Лукулл с довольной улыбкой, видя, что очевидное для него кажется немыслимым собеседнику.

– Но… но… мы так не договаривались, – возразил Феофан, внезапно вспотев.

Присутствовавший при разговоре Цезарь хмурился. Он прикусил язык, чтобы не вмешаться.

Феофан сделал последнюю отчаянную попытку предотвратить разрушение города.

– Если бы я в самом деле подстрекал народ к мятежу, вы бы до сих пор сражались в уличных боях и понесли бы гораздо большие потери. – В этот миг он осознал, что все могло быть куда хуже. – А жители? Не собираешься ли ты убить всех нас?

Наступила тягостная тишина.

Лукулл поставил кубок на стол.

– Если в этом не будет необходимости, убивать вас никто не станет.

Феофан смотрел в землю; он учащенно дышал, судорожно ища веский довод, могущий предотвратить уничтожение Митилены. Наконец он снова поднял взгляд и, не сводя глаз с проквестора, угрожающе пробормотал:

– Если ты подожжешь город, я отправлюсь по всему Востоку и стану рассказывать, что Луций Лициний Лукулл не сдержал своего обещания. Вы ни с кем не сможете договориться. Ни с кем.

Угроза не слишком испугала Лукулла. Он ответил с величайшим спокойствием:

– А если я убью тебя, ты никому ничего не расскажешь, не так ли?

– Значит, ты все решил: нарушишь данное тобой слово, подожжешь город и убьешь всех нас.

– Я вовсе не собираюсь убивать жителей Митилены, но если ты будешь угрожать мне и дальше, твоя смерть станет неизбежной, а твоя казнь заткнет рты оставшимся в живых. Пожар необходим. Я должен показать, что Рим не потерпит перехода городов на сторону Митридата. Война с понтийским царем будет долгой, и все должны видеть, что мы предельно тверды. Для всех и…

– Возможно, поджог – не лучшее решение, проквестор, – неожиданно для присутствующих перебил его Цезарь.

Все оглянулись на трибуна: Феофан – с проблеском надежды в глазах, Минуций Терм – с удивлением, Лукулл – с раздражением и одновременно с любопытством.

– Ах вот как? – Проквестор покосился на Терма. – Оказывается, наш юный трибун не только отважен в бою, он еще и умелый переговорщик.

Цезарь понимал, что не следует перебивать старшего по званию, но, поскольку он уже это сделал, лучше было высказаться до конца.

– Пожар в греческих Афинах ничего никому не доказал, – сказал Цезарь и, прежде чем Лукулл успел возразить, продолжил: – Да, Греция досталась Сулле, но с тех пор весь Восток считает римлян жестокими и вероломными. Это позволило Митридату убедить местное население в том, что он вовсе не тиран, думающий только о своих честолюбивых замыслах, но освободитель, единственный владыка, способный противостоять грозному гиганту, которым сделался Рим в глазах многих, очень многих. Проквестор может поджечь Митилену или весь Лесбос, и это, несомненно, вселит в людей ужас, но ужас не поможет создать союз, благодаря которому мы могли бы властвовать на всем этом огромном пространстве и который стал бы залогом прочного мира.

– Ради всех богов, неужто мы можем оставить безнаказанным восстание в Митилене, длившееся так долго?! – воскликнул Лукулл. – Ты ведь предлагаешь это, трибун? Возможно, ты в самом деле открыл городские ворота, но сейчас ты рассуждаешь о владычестве Рима на Востоке, а это не твоего ума дело, юноша.

Цезарь не унимался и продолжал говорить.

Феофан удивлялся: этот начальник спорил со всемогущим римским проквестором на Востоке как равный с равным. Феофан слышал рассказ о нем, ходивший по лагерю: в недалеком прошлом этот молодой начальник схлестнулся с самим Суллой. Видя, как Цезарь решительно и непринужденно разговаривает с проквестором, он начал думать, что это, возможно, правда.

– Нет, нельзя оставлять безнаказанным восстание, подобное митиленскому, – рассуждал Цезарь, – но нужно искать золотую середину, среднее между твердостью и жестокостью, властью и тиранией. Ганнибал относительно быстро завладел Испанией, усиливая мощь своего войска договорами и соглашениями, заключенными с иберийцами. Он даже женился на иберийке по имени Имилька, чтобы сделать крепче связь между ним и его подданными-иберийцами.

Лукулл рассмеялся:

– Уж не предлагаешь ли ты мне жениться на местной женщине? Не знаю, решусь ли я после двух браков на третий, – заметил он, не принимая всерьез доводы своего юного собеседника. Внезапно он прекратил смеяться, пристально посмотрел на Цезаря и добавил: – Заканчивай, раз уж начал. Выкладывай все, что думаешь.

Цезарь кивнул.

– Я не имею в виду, что проквестор обязан вступать в брак, это лишь пример готовности к соглашению, которую Ганнибал проявлял при захвате чужих земель, не желая постоянно применять силу и выказывать жестокость. Жестокость порождает злобу, а злоба ведет к восстаниям на завоеванных территориях. Сципион действовал подобно Ганнибалу: прибыв в Испанию, он осадил Новый Карфаген, тамошнюю столицу карфагенян, и взял ее, но одновременно освободил иберов, взятых в плен карфагенянами. Сципион дал иберам несколько ожесточенных сражений, но после победы проявил великодушие и за короткое время добился господства над всей Испанией.

– Это доказывает, что Ганнибал даже женитьбой на иберийке не добился прочных союзов, основанных на сочетании силы и великодушия, – возразил Лукулл; он горячился, спор затронул его за живое.

– Но Сципион использовал те же приемы. Митридат прибегает лишь к силе, а если действовать только силой, борьба за Восток не закончится никогда – так было, когда Катон сменил Сципиона в Испании и прошел по всей стране, подчиняя ее огнем и кровью. Нам потребовались десятилетия, чтобы вернуть власть над Испанией. Здесь то же самое: если сжечь Митилену, слава Митридата как освободителя, в противоположность Риму, только вырастет. Если же обойтись с поверженной Митиленой великодушно, другие города Востока могут перейти на нашу сторону и тем самым ослабить понтийского царя… при меньшем числе сражений и убитых легионеров.

Лукулл склонил голову.

– Возможно, твои слова… – начал он, но не стал озвучивать все свои мысли, переведя разговор в другое русло. – Испания сейчас охвачена бунтом, – заметил он, имея в виду восстание во главе с Серторием и прочими популярами, укрывшимися там.

– Это не восстание иберов, – возразил Цезарь. – Нынешние события в Испании, это… – он тщательно подбирал слова, – продолжение незавершенного противостояния между популярами, требующими преобразований, и оптиматами, решительно настроенными против новшеств. Какие уж там иберы.

Лукулл снова кивнул.

– Возможно, ты прав, – согласился он, – но есть еще кое-что: моим людям нужны золото и женщины. Как ты собираешься решить эту проблему, не грабя и не поджигая город и не поимев их дочерей, жен и рабынь? Или ты предлагаешь мне после стольких месяцев осады оставить солдат без вожделенной добычи? Не получится ли так, что мне покорятся восточные города, зато мое собственное войско будет против меня?

Цезарь повернулся к Феофану. Тот понял и мигом вступил в разговор:

– Я соберу в Митилене огромное количество золота и серебра и передам проквестору, чтобы он распределил их между своими солдатами. А женщин для римлян можно купить у киликийских пиратов. Грабить не придется. Золото и серебро сами потекут вам в руки. Женщины прибудут через несколько дней. Легионеры останутся довольны.

– Никаких грабежей и поджогов, – повторил Лукулл так, будто сам в это не верил. – Слухи о нашем великодушии облетят весь Восток и помогут ослабить Митридата.

Проквестор говорил сам с собой, приводя в порядок собственные мысли. Затем кивнул.

– Ладно, будь что будет, – согласился он и, взглянув на вождя местной знати, объявил окончательное решение: – Завтра мне понадобится много золота и серебра, чтобы раздать все это моим воинам. Деньги успокоят их на несколько дней, но женщин надо завезти как можно скорее.