Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 99)

– Пойдем, девочка, – сказала Аврелия невестке.

Корнелия смотрела на Цезаря.

– Он разбит, уничтожен, – прошептала она. – Я должна вернуться вместе с ним.

– Нет! – приказала мать Цезаря. – Это опасно! – И проговорила мягче: – Утешишь его дома.

Девушка, подавленная решением судей – слепая вера мужа в иной исход заразила и ее, – не имела сил противиться свекрови и подчинилась.

Обе женщины покинули базилику в окружении рабов семьи Юлиев.

Пердикка, Аэроп, Архелай, Миртала и другие македоняне, прибывшие в Рим для участия в суде, оказались на улице. Старого Ореста среди них уже не было, он остался у Цезаря, слабый и больной. Со дня выступления в суде состояние его здоровья неуклонно ухудшалось.

– Итак, мы опробовали римское правосудие, – заметил Пердикка. – Теперь будет по-моему.

Архелай и Аэроп переглянулись, а затем повернулись к остальным македонянам.

Все кивнули.

Пердикка извлек из-под туники кинжал.

Прочие последовали его примеру и вытащили такие же кинжалы.

– Дайте-ка и мне один, – ко всеобщему удивлению, потребовала Миртала.

Пердикка посмотрел на отца девушки.

– Дай, – согласился Аэроп.

Пердикка протянул ей оружие, которое держал в руке.

– Держи, Миртала, – сказал он. – У меня найдется другой.

Долабелла увидел приближавшегося Помпея.

– Оставьте нас наедине. Отойдите, во имя Геркулеса! – воскликнул сенатор-ветеран, только что объявленный невиновным.

Помпей подошел к нему.

– Сейчас не время действовать, – сказал молодой председатель суда.

Долабелла развязно улыбнулся:

– Я был уверен, что ты не станешь никого задерживать. Сулла был прав. Я писал тебе об этом на днях, но вижу, что даже после своевременного уведомления тебе не хватает храбрости делать то, что должно. Цезарь, проклятый племянник Мария, должен умереть, и умереть сейчас же. Прежде чем вырастет, прежде чем превратится в нового Мария. В свое время мы его проморгали, и я виноват не меньше других. А Сулла все знал. Но ты слеп даже сейчас, и это меня глубоко разочаровывает. Разве ты не видишь, на что он способен всего в двадцать три года? Он пошел против тебя, против меня, против всех. Будучи восемнадцати лет от роду, он ослушался самого Суллу. А гражданский венок получил в двадцать два. Ты действительно желаешь наблюдать за тем, как он растет и крепнет?

– Я добился того, чтобы с тебя единогласно сняли все обвинения, – отозвался Помпей, желая доказать свою преданность Долабелле в частности и оптиматам в целом.

– Для задержания Цезаря требуется нечто большее, чем решение суда.

– Но он побежден, разгромлен. Только взгляни на него. – Помпей указал на дверь, где было видно, как Цезарь, понурый, сгорбленный, медленно удаляется от базилики. – Он уничтожен как государственный муж и знает это. Он был никем и отныне навсегда останется пустым местом. Нет необходимости его убивать. К тому же сейчас не время. Несколько месяцев назад начался мятеж Лепида. Не стоит без нужды горячить неугомонных популяров.

Долабелла проследил, куда направляется Цезарь, и с сомнением покачал головой.

– Он еще себя покажет. Но я ему не позволю, – заверил он так, будто ничто из сказанного Помпеем о настроениях популяров не достигло его сознания.

Покинув Помпея и остальных сенаторов, Долабелла обратился к рабам и наемным убийцам, которых Помпей позвал в базилику.

– Идите за мной, – приказал он, не повышая голоса, властно, как умеют делать одни и не умеют другие.

Наемники покорно потянулись за Долабеллой.

Долабелла был сенатором и лучше всех платил за то, чтобы его приказам беспрекословно подчинялись.

Деньги были столь же весомым доводом, как и отданный приказ.

LXXV

Иное правосудие

Македоняне притаились в углу, недалеко от tabernae veteres. Они ждали Долабеллу. Замысел был простым: следовать за сенатором, пока тот не свернет на не слишком оживленную улицу, окружить и убить. Они знали, что его всюду сопровождают многочисленные наемники. Никто из македонян не рассчитывал, что выйдет живым из этой переделки. Не были они уверены и в том, что достигнут своей цели. Не важно. Главное – они попытаются что-то сделать. Только это имело значение.

Они прислушались к старцу Оресту и доверились римскому правосудию.

Римское правосудие вынесло свой приговор, но не вернуло им ни запятнанной чести, ни украденных денег.

Настало время для их правосудия.

Высоко в затянутом тучами небе сверкнули короткие всполохи молний. Вскоре над городом прогрохотал гром. Начался ливень.

С неба лило ежедневно, начиная с prima actio, которая давно уже превратилась в воспоминание. С тех пор дождь не прекращался.

– Это за ним явилась Фессалоника, сестра Александра, – чуть слышно, но так, чтобы слова ее достигли ушей македонян, сказала Миртала.

– Но здесь нет ни моря, ни русалок, дочка, – возразил Аэроп.

– Река вздулась от ливня, – настаивала она.

Вера девушки во мстительную сирену была полной, всеобъемлющей. Возможно, ей просто нужно было держаться хоть за что-то. Как стало известно, ее, обесчещенную, презирали даже многие македоняне. Сам Пердикка, спасший ее от гибели, когда после изнасилования она пыталась покончить с собой, был холоден к невесте. Как только стало ясно, что суд не восстановит поруганную честь Мирталы, не вынесет насильнику приговор, Пердикка стал реже говорить с ней. Вера в проклятие Фессалоники была единственным, что поддерживало ее, давало силы вставать по утрам и идти на суд. Но суд оказался никчемным, бесполезным. Оставалось только проклятие Фессалоники. Только оно.

– Она нам поможет, – прошептала девушка, а буря тем временем разбушевалась еще сильнее. – Долабелла произнес эти слова в базилике, громко и ясно: он сказал, что Александр мертв, навеки мертв. – Девушка смотрела в небо горящими глазами. – И она услышала, Фессалоника услышала эти слова. И она придет за ним.

Все набросили на голову капюшоны, по-прежнему не сводя глаз с дверей базилики. Они видели, как выходят жена и мать обвинителя. И посторонились, пропуская женщин.

– Но мать и Корнелия пошли вон той дорогой, – сказал Цезарь.

– Нет, – остановил его Лабиен, – мы не будем следовать за ними.

– А как мы пойдем, по другой дороге?

Цезарь казался рассеянным; он все еще не мог прийти в себя, потрясенный неудачей. Он собрал папирусы, таблички и гражданский венок, который, как он и предполагал, не принес удачи – по крайней мере в этот раз. Ему никак не удавалось сосредоточиться на главном: как избежать встречи с наемными убийцами Долабеллы.

– Вон, посмотри, – сказал Лабиен, стараясь вывести его из оцепенения, и указал в сторону Долабеллы: тот направлялся прямиком к ним в окружении примерно двадцати наемников. – Они идут к нам. Точнее, к тебе. Следуй за мной. Мы пойдем в Субуру, но другой дорогой. Так мы хотя бы уведем убийц подальше от твоей семьи.

Цезарь кивнул. Мысль о том, чтобы уберечь мать и жену от преследований наемников Долабеллы, казалась разумной. Все прочее – в том числе его собственная жизнь – отныне не имело значения. После сокрушительного провала в суде он стал никем в общественных делах. И не важно, что все это было подстроено.

– Идем, – согласился Цезарь и последовал за другом.

На выходе из базилики к ним присоединились ветераны Мария, числом с дюжину.

– Мне очень жаль, – извинился один из них. – Больше никто не пришел. В наши дни все боятся оптиматов.

– Ничего страшного, – сказал Лабиен. – Мы идем к реке. Поведем Цезаря вдоль нее, чтобы не идти мимо Форума.

– Хорошая мысль, – одобрил ветеран. – На подступах к Субуре со стороны Форума я заметил вооруженных людей, и они не из наших.

В разгар беседы они увидели македонян.

К ним подошел Пердикка, прочие остались, где были.

Ветераны встали между Цезарем и молодым македонянином.

– Пустите его, – сказал Цезарь.

Бывшие легионеры расступились.

Пердикка подошел к Цезарю.

– Невиновен. Полностью. Это и есть ваше хваленое правосудие?

Цезарь не знал, что ответить. Македонянин не ждал никаких объяснений. У него были другие, более неотложные задачи. Он вернулся к своим.