Сантьяго Постегильо – Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря (страница 101)
– Нет, нет, будьте вы прокляты! Не-е-е-е-ет!
Миртала обняла Пердикку и зарыдала.
Он тоже крепко обнял ее, как в ту пору, когда Долабелла еще не прибыл в Македонию.
Цезарь и Лабиен, изумленные мощью стихии, не сводили глаз с волн, где раненый Долабелла пытался выплыть, чтобы уйти от судьбы. Однако река была неумолима, и все попытки бывшего сенатора оказались тщетными. Сначала он размахивал обеими руками, все еще держа голову над водой, крича и проклиная, но уже через несколько мгновений видны были только его руки, затем – одна из них, и наконец над поверхностью Тибра не осталось ничего.
Только вода, вода без конца и без края, бурные потоки воды.
Гнея Корнелия Долабеллу поглотил Тибр; труп его так и не нашли.
В тавернах речного порта, заново отстроенного после наводнения, рассказывали, что фессалоникийская русалка унесла его тело в глубины, и там, на дне моря, в какой-нибудь отдаленной бухте, танцует и хохочет над его черепом и костями, распростертыми у ее ног в вечной муке. Она не позволит своему пленнику спокойно достичь царства мертвых.
LXXVI
Цезарь, Цезарь, Цезарь
Цезарь и Лабиен ввалились к Юлиям в мокрых и окровавленных тогах.
Испуганная Корнелия бросилась на шею Цезарю, затем принялась ощупывать его руками, отыскивая раны, из которых сочилась кровь ее возлюбленного супруга, и непрерывно причитая:
– Они убили его! Они его убили!
Бледная Аврелия смотрела на эту сцену молча.
Котта, приглашенный матерью Цезаря, чтобы побыстрее уладить внутрисемейные разногласия, также присутствовал при внезапном появлении Цезаря. Ему показалось, что племянник ранен.
– Со мной все хорошо, – сказал Цезарь молодой жене. – Со мной все хорошо. Кровь не моя. Это кровь наемников Долабеллы.
– На тебя напали? – ужаснулась Корнелия, хотя это было очевидно. Все еще не в силах отойти от потрясения, она водила по тоге мужа своими маленькими руками так, будто вопреки его словам подозревала, что он скрывает свои раны, не желая ее испугать.
– Шли за нами по пятам от самого Форума, – объяснил Лабиен, прежде чем выпить воды, принесенной рабом в кубке; Аврелия велела слугам обслужить его и Цезаря.
– От самого Форума? – удивилась Корнелия; не обнаружив на муже ран, она немного успокоилась.
– В конце концов мы оказались на пристани речного порта. Они загнали нас в угол, но откуда ни возьмись появились македоняне, и все изменилось. Они убили Долабеллу.
Цезарь покачал головой.
– Македоняне не убивали Долабеллу, – поправил он друга. – Это было не убийство, это была казнь.
Лабиен и Котта собирались что-то сказать, но Аврелия мигом навела порядок:
– Объяснения могут подождать. Вы двое, идите в спальню Гая, снимите промокшие и окровавленные тоги, наденьте чистую сухую одежду. А мы тем временем накроем стол в глубине дома, подальше от этого жуткого ливня, который заливает город.
Цезарь кивнул.
Мать подошла к нему.
– Значит, не нужно вызывать врача? – спросила она.
– Я в порядке, матушка, в этом нет необходимости. Они пока не справились со мной.
Аврелия наблюдала, как он удаляется в направлении спальни вместе с Лабиеном и Корнелией. В ее голове крепко засело слово «пока».
Укрывшись между колоннами у входа в святилище, Помпей наблюдал за тем, как наемники Долабеллы обходят дозором улицы и вполголоса разговаривают друг с другом. На их мрачных лицах явственно читалась тревога.
Тот, кто всего несколько часов назад председательствовал на бесконечном суде, догадывался, в чем дело, но до поры до времени ничего не предпринимал. Он наблюдал. Несколько сенаторов пересекали Форум, шагая в сторону Сената и укрываясь от дождя капюшонами. На другой стороне улицы столпились ветераны Суллы, отныне выполнявшие приказы самого Помпея, и ждали указаний. Не так давно эти люди сражались под его началом, когда ему пришлось подавлять мятеж Лепида.
Помпей смотрел на вооруженных ветеранов, ожидавших его приказов. Он всего лишь желал убедиться, что они начеку и готовы к тому, что вот-вот должно было произойти. Может быть, в ту самую ночь.
К тому времени, когда все уселись обедать, свинцовое небо, временами заливавшее город дождем, а временами будто бы соглашавшееся дать небольшую передышку мокрому и грязному Риму, по которому катил свои воды Тибр, грозя выйти из берегов, стало совсем темным.
Собравшиеся забыли о ненастной погоде, Цезарь и Лабиен пришли в себя после нападения. Все обсуждали происшествие и, что важнее, строили предположения насчет будущего.
– Это правосудие, – заявил Цезарь. – Правосудие, которое македоняне не нашли в базилике, в нашем римском праве, а потому свершили его сами, среди яростной бури на улицах Рима, на берегу обезумевшего Тибра.
– Это не правосудие, мальчик. Это месть, – запальчиво возразил Котта. – Клянусь Юпитером! Это приведет к последствиям, к еще большей крови!
– Постоянная несправедливость, дядя, обычно вызывает жестокий ответ. А Долабелла и сенаторы-оптиматы, с которыми ты в последнее время так непринужденно общаешься, десятилетиями отстаивают несправедливое распределение земель, богатств и прав. Несколько лет назад италийцы восстали против Рима, требуя гражданства и прочих вещей, положенных им по совести. Теперь провинциалы казнят на наших улицах опозорившихся сенаторов, потому что мы не отправляем правосудие как следует. Но я согласен с тобой, что это плохо: авторитет Рима подорван. Может начаться хаос. Необходимы изменения, глубокие преобразования, начиная с полного искоренения мздоимства. Вот что значил этот суд, дядя. А вы этого не видите – ни ты, ни твои друзья. Рим придет к невиданной по размаху гражданской войне, если мы не изменим распределение прав и обязанностей…
– Оставь свои мысли при себе, мальчик, – резко прервал его дядя. – Прав ты или нет, суд над Долабеллой означает конец твоего государственного поприща. Это было твое первое выступление на Форуме, и ты не просто с треском провалился – Гортензий разорвал тебя на куски. Если однажды дослужишься до эдила, будет уже немало. Я же наказывал тебе держаться подальше…
– Вы вели грязную игру, – выпалил Цезарь, покосившись на мать.
Аврелия вздохнула и уронила голову.
– Так всегда проходили римские суды. Я выполнил свой долг и сделал все возможное, чтобы разрушить показания твоих свидетелей.
– И нет никаких ограничений? – спросил Лабиен.
– У римского суда нет ограничений. Я тысячу раз умолял тебя не взваливать на себя непосильную ношу, ради всех богов.
– Ты предатель семьи! – выкрикнул вне себя разгоряченный Цезарь.
Котта увидел, как опечалилась сестра.
– Мне очень жаль, Аврелия, – проговорил он. – Я предупреждал твоего сына, уговаривал не соваться в это дело, но он меня ослушался. Твой сын никогда никого не слушает. Кроме тех, кто дает дурные советы и склоняет к сумасбродству.
Он бросил быстрый взгляд на Корнелию. Девушка собиралась что-то сказать, но Цезарь положил свою тяжелую руку ей на плечо, и она осеклась.
– Этот суд измотал нас всех. – Аврелия обвела собравшихся взглядом. – Мы все поступали так, как считали должным, имея на то основания, но настало время забыть обо всем и попытаться сохранить семейные узы: сейчас это важнее, чем когда-либо прежде. Я снова предчувствую, что грядут непростые времена. Мы должны быть едины.
– Что-то происходит… Снаружи, я имею в виду, – заметил Цезарь.
Никто из присутствующих, казалось, ничего не слышал. Умолк даже дождь. Некоторое время назад буря улеглась, и тишина казалась всеобъемлющей.
Аврелий Котта был убежден, что племянник всего лишь увиливает от разговора, несомненно крайне неприятного для него. Но истина должна быть озвучена. Племянник непоправимо испортил свой
– Ничего не слышно, – пожал плечами Котта.
Юлий Цезарь не обратил внимания на его слова и направился в тот угол комнаты, что располагался ближе к улице. Субура оплетала их жилище паутиной узких улочек и лачуг, где ютились тысячи бедняков, презренных римских плебеев.
– Да, что-то случилось, – сказала Корнелия и подошла к мужу.
Девушка остановилась рядом с ним. Цезарь, ничего не сказав, кивнул в ответ и знаком велел ничего не говорить, ей и всем остальным.
Котта вздохнул и покачал головой, выразительно подняв брови.
Лабиен украдкой отпил вина из своего кубка. Горький глоток посреди горчайшего поражения.
Аврелия вышла в атриум и подняла взгляд на усыпанное звездами небо. Оно было чистым. Тучи разошлись. Ей тоже показалось, что она что-то слышит. Как будто толпа что-то выкрикивает хором. О боги! Что, если это наемники сенаторов, посланные убить ее сына в ответ на убийство македонянами Долабеллы?
– Вы слышите? – настаивал Цезарь.
Лабиен медленно повернулся. Он тоже что-то уловил. Поставив кубок на стол, он подошел к другу и его жене.
Аврелий Котта криво усмехнулся. Действительно, что-то происходило. Люди стекались к их дому, шумели, кричали что-то неразборчивое.
Аврелия обратилась к рабам:
– Откройте окна, выходящие на улицу! – И добавила, дрожа от напряжения: – А двери закройте, и поплотнее!
Приказы старшей хозяйки семьи Юлиев всегда выполнялись с усердием. Гул толпы, заполнившей все переулки Субуры, внезапно стал ясным, отчетливым: