Сандро Веронези – Колибри (страница 49)
Эту предусмотренную сценарием ложь Марко удаётся произнести чётко и убедительно. Он ведь и в самом деле пытался достать концентрат хлористого калия, но безуспешно, потому и обратился за помощью к Мирайдзин. А уж она обо всём позаботилась. Точнее, Мирайдзин нашла Родриго, а Родриго достал хлористый калий. Но Марко не хотелось бы, чтобы об этом стало известно.
– Через некоторое время, попрощавшись с вами, я открою красный клапан, и анестетик потечёт мне в вену. Когда он подействует, Родриго окажет мне любезность открыть другой клапан, вот этот, синий, который доставит в вену концентрат хлористого калия, и через пару минут всё закончится. По сути, вы увидите только, что я засыпаю. Как уже было сказано, Родриго всего лишь подарит мне секунд двадцать-тридцать покоя, поскольку, пожелай я сделать всё самостоятельно, мне пришлось бы напрягать мышцы даже во время седатации, не то я попросту не успел бы открыть синий клапан прежде, чем уснуть. А это, согласитесь, оказалось бы досадным упущением, ведь так я лишил бы себя самого сладкого во всем этом процессе, то есть возможность спокойно отдать концы, которую обеспечат мне анестетики.
Как он и рассчитывал, этим сухим словам, этим техническим деталям удаётся несколько поумерить его волнение, и риски, которых Марко хотел избежать, кажутся теперь очень далёкими. Сердце перестало колотиться, эмоции схлынули, и он говорит о собственной смерти так, будто описывает операцию на роговице.
– Хлорид калия вызовет аритмию, которая приведёт к фибрилляции желудочков вплоть до остановки сердца. Ни в каких конвульсиях тело, вероятно, корчиться не будет: разве что в случае приступа тахикардии перед фибрилляцией может пройти короткая судорога, но, думаю, это маловероятно.
Марко вдруг вспоминает Ирену. Ирену, которая покончила с собой, будучи лишь немного старше Мирайдзин. Сейчас она могла бы гордиться братом.
Он глубоко вздыхает, прогоняя её образ, и продолжает:
– Когда всё закончится, Мирайдзин наберёт 118. Из Кастаньето Кардуччи приедет бригада скорой, и врачи констатируют смерть. Мирайдзин расскажет им о моём состоянии, покажет медицинскую карту, и расспросов больше не будет. Насколько я понимаю, ни у кого из вас причин дожидаться приезда скорой нет, но беспокоиться в любом случае не о чем: даже если решите остаться, допрашивать вас не станут, а значит, и ложных показаний давать не придётся. Расследование проводить никто и не подумает, уж поверьте.
Ну что ж, вот его выступление и окончено. Марко чрезвычайно горд собой, тем, что всё правильно запомнил и профессионально объяснил. Кроме Марины, никто больше не сбежал, а два сдавленных всхлипа Джакомо так и остались единственным намёком на эмоции, омрачившим его речь. Мирайдзин, выскользнув из объятий Оскара, подходит к деду, нагибается, обнимает его.
– Ты молодец, дедушка, – улыбается она.
И тут на Марко снисходит озарение – поскольку, как уже было сказано, воспоминания его то проявляются, то исчезают.
– «Нашествие варваров», – шепчет он ей на ухо. – Тот старый фильм, название которого мы с тобой запамятовали. Вот как он назывался.
– И правда, «Нашествие варваров», – шепчет в ответ Мирайдзин.
Марко нежно гладит её по голове, она – его. Потом занимает пост у инвалидного кресла, напротив Родриго. Медбрат, молчаливый, как Сфинкс, сжимает стойку капельницы, словно копье. Он готов.
Вперёд выходит Грета. Она склоняется к Марко точно так же, как это сделала Мирайдзин, и даже обнимает его с той же теплотой. Он чувствует запах её духов: насыщенный, кислый аромат цитрусовых. Потом заглядывает ей в глаза, увлажнившиеся чуть сильнее обычного, и Грета улыбается.
– Прощай, Марко.
– До свидания, – отвечает он.
Грета поднимается, возвращается на место. Здесь у каждого есть своё место, но что поделаешь: это ведь спектакль.
Теперь черёд Каррадори. Подойдя ближе, он протягивает ладонь: мол, сам решай, что с ней делать; Марко выбирает спортивное рукопожатие, как после теннисного матча. Хлопок – и снова укол боли.
– Всего Вам доброго, – церемонно произносит Каррадори.
– Может, пора на «ты»? – отвечает Марко, и оба хохочут. С Каррадори, ровесником, немного цинизма позволить можно.
Оскар. Они познакомились всего пару месяцев назад, в разгар химиотерапии, когда парень приехал навестить перебравшуюся во Флоренцию Мирайдзин. Марко, несмотря на тяжёлую болезнь, уже успел оценить его энергию, и даже немного подпитаться ею, настолько она оказалась заразительна. Своего рода мужская версия Мирайдзин, Оскар был прирождённым вождём, лидером – и ещё одной большой надеждой нового мира.
– Держитесь вместе, ребята, – говорит ему Марко, обнимая.
–
Потом стискивает ладони Мирайдзин, едва касается её губ своими и отходит в сторону.
Ну, кто следующий?
Конечно, порядок не так уж и важен, но Марко всё-таки интересно, кто будет первым, Джакомо или Луиза: какова иерархия? А может, учитывая, что оба на несколько секунд замирают в нерешительности, они и сами задаются тем же вопросом? В конце концов шаг вперёд делает Джакомо. Братья обнимаются, и в груди у обоих снова коварно ёкает. Оба напуганы давешними всхлипами, ведь разрыдаться сейчас и всё испортить было бы настоящей катастрофой. И вот, словно выгадывая время, они никак не хотят разорвать объятия.
– Прости меня, – шепчет Джакомо.
– Это ты меня прости, – отвечает Марко.
Наконец они отрываются друг от друга. Дружно шмыгают носами. И больше ничего. Прошло. Теперь очередь Луизы.
Вот и она. Сердце Марко снова начинает колотиться. Её нефритово-зелёные глаза. Её сияющие, будто пропитанные солнцем каштановые волосы. Её нежная шея и привычный запах моря. К прощанию с ней Марко не готовился, решил сказать первое, что придёт в голову, но, сказать по правде, сейчас, при виде неё, ему приходит в голову лишь одно:
– Знаешь, какой сегодня день?
– Нет...
– Второе июня. А что это за день?
Луиза неуверенно улыбается.
– День республики?
– Ну разумеется. А ещё?
Луиза, по-прежнему улыбаясь, едва заметно качает головой.
– Крайняя точка, максимально далеко от моего дня рождения, – говорит Марко. – Ровно шесть месяцев. Как там звали человека, умирающего в день своего рождения? Какое-то еврейское слово...
–
– Точно. Выходит, я вовсе не tzadik, а нечто прямо противоположное.
Боже, неужели это и есть последние слова, которые Марко Каррера скажет Луизе Латтес? Похоже, думает он, стоило приготовить что-нибудь получше.
– И всё же ты именно он и есть.
– А как же еврейские мистики?
– Еврейские мистики ошибаются.
Её рука касается его затылка, спускается ко лбу, ниже.
–
Она чуть склоняет голову набок, отбрасывает упавшие волосы, какое знакомое, какое чувственное движение, будто, как много лет назад, собираясь...
Поцеловать его! Прямо в губы! Ещё и с языком! Обхватив лицо руками! Да, вот так, как в былые времена, на глазах у Джакомо, на глазах у всех!
Браво, Луиза: непристойность должна быть непристойной до конца. Марко в ответ прижимает к себе, обнимает, и пронзившая руку острая боль кажется ему благословением. Он ведь тоже хотел её поцеловать, всегда хотел, с самого начала, впервые ощутив это желание пусть и в прошлом веке, но именно здесь, в этом месте, и за пятьдесят с лишним лет оно ничуть не ослабело. Вот только сегодня он ни за что бы не осмелился это сделать. Она сделала это сама.
Ну, вот и всё. Луиза, словно очнувшись, поднимается, делает шаг назад, склоняет голову, будто приняв в уста освящённую гостию, и возвращается на своё место.
Да, пора. Остаётся лишь закончить. Вечерние запахи опьяняют, всё пышет светом, жизнью. Лёгкий ветерок с моря едва касается живых изгородей, шевелит податливые пряди волос, разливает в воздухе бесконечную благодать. В такой позе Марко не чувствует боли. Сколько же он её испытал в своей жизни! Вот уж, без сомнения, жизнь, полная боли. Но какой бы ни была боль, она никогда не мешала ему наслаждаться моментами вроде этого, когда всё вокруг видится идеальным, – и такими моментами его жизнь тоже была полна. А нужно-то, в конце концов, всего ничего: подходящий день, немного объятий, поцелуй в губы... То есть могут быть и другие...
Чёрт, шестой риск: передумать. Может, все как раз и надеются, что он передумает. Что сделает вид, будто верит в выздоровление, что снова начнёт курс терапии, что снова станет бороться, и непрерывно мучиться тошнотой, дизентерией, язвами во рту, что больше не сможет встать с постели, что превратится в собственный призрак, что заработает пролежни, что Мирайдзин, вместо того чтобы спасать мир, вынуждена будет бегать по городу, чтобы найти в прокате водяной матрас, и масла, и мази, и ночную сиделку, и бульканье вперемешку с дыханием, и морфин, перорально, интравенозно, всё чаще и чаще, всё больше и больше, потому что возникнет зависимость, но больше, как утверждают протоколы, уже некуда, и вот уже он вслед за Пробо умоляет Мирайдзин «увезти его», а Мирайдзин, вместо того чтобы спасать мир, вынуждена...
Он оборачивается к Родриго, пожимает ему руку:
– Спасибо за все, – и тот гладит его по плечу.
Марко дотягивается – боль – до красного клапана, открывает его. Потом снова опускает руку на бедро. Боль. Он оглядывает пятерых людей напротив, поднимает глаза на Мирайдзин и жестом просит её нагнуться. Девушка подчиняется. Марко в последний раз видит, как она хороша. Он поднимает руку – боль – и погружает её в эти непостижимые волосы. Мирайдзин отвечает ему бесстрашным, кого-то неуловимо напоминающим взглядом. Начинает действовать обезболивающее, и мир потихоньку отдаляется. Сделай он всё сам, пришлось бы сейчас прилагать титанические усилия, чтобы ввести хлорид калия. Сегодня эту услугу окажет ему Родриго. Но что ты делаешь, Мирайдзин? С бесконечной нежностью она заменяет его левую руку в своих волосах правой. Боли нет. Всё уплывает. Что ты делаешь, Мирайдзин? Ах, вот что она делает... Да, умница. Их правые руки прижимаются друг к другу перепонками между мизинцем и безымянным пальцем, чтобы родинки-близнецы в последний раз соприкоснулись. Их «точка силы» – что же ещё?..