Сандро Веронези – Колибри (страница 50)
Мир уже совсем далеко. Безмятежность накатывает волной, утягивает вниз. Ирена. Адель. Папа. Мама. Я оставляю миру этого ребёнка. Признайтесь, вы мной гордитесь?
Ирена.
Адель.
Папа.
Мама.
Сколько же людей похоронено внутри нас?
Всё кончено. Марко спит. Его голова склоняется набок, и Мирайдзин на всякий случай придерживает её рукой. Теперь дело за Родриго, который только ради этого и приехал из Малаги. У него совершенно безумная история, слепой отец, мать-цыганка, бывшая некогда уличной певичкой, танцовщицей и, кажется, любовницей Энрике Иглесиаса ещё до того, как он замутил с Анной Курниковой, две сестры-близняшки, которых никогда не бывает дома, поскольку они колесят по миру с гуманитарными организациями, бойфренд – чемпион по баскской пелоте[45], приёмный сын в Бенине: впрочем, нам не до его истории, он здесь лишь затем, чтобы открыть синий клапан.
Помолимся же за него и за всех, кто в море.
Это древнее небо (1997)
Колибри (Рим и великое множество других мест, 2015-2019 гг.)
Раздача долгов
Прежде всего о главе под названием «У Омутища»: она не просто вдохновлена рассказом Беппе Фенольо «Омут» – это самая что ни на есть кавер-версия. Исходный рассказ – настоящее совершенство, возможно, самое чудесное из всех когда-либо написанных на итальянском языке произведений, большая часть прелести которого исчезла бы, ограничься я лишь заимствованием идеи, но не воспроизведя заодно и структуру. Именно композиция делает рассказ столь идеальным, а сочетание наивности и отчаяния – столь естественным. Вот почему, решив переработать его, чтобы встроить в сюжет романа, я постарался с возможно большим уважением отнестись к этой композиции и этому сочетанию. Для меня это был потрясающий опыт. В конце концов, дабы окончательно прояснить свои намерения и своё почтение оригиналу, я решил оставить без изменений первую и две последних строчки – ведь они, как ни крути, лучшие во всей главе.
Описание внешности Неназываемого в главе «Глаз бури» частично позаимствовано у одного из моих любимых авторов, Марио Варгаса Льосы: «
Упоминающийся в той же главе инцидент с застрявшей в бедре деревянной вешкой действительно произошёл – только не во время соревнований, а на тренировке – на склоне горы Гомито в Абетоне с довольно сильным парнишкой из Флоренции по фамилии, насколько мне помнится, Грациузо. Кровь на снегу, вопящий от боли ребёнок – как вспомню, так дурно становится.
Наконец, полностью эта глава была опубликована на сайте журнала «IL» ещё до выхода книги, в июле 2017 года.
В главе «Урания» карандашные пометки на титульном листе фантастического романа – реальная история из моей жизни, позже адаптированная для романа. На самом деле эти слова на титульном листе романа «Урании», который читал мой отец, были написаны им в день моего рождения уж и не помню, в какой из флорентийских больниц: «Добрый день, дамы и господа! Хочу представить вам своего нового друга... или нет, подругу... синьорину Джованну... а может, наоборот, синьора Алессандро... кто его знает... Так-так, внимание... сюда идёт акушерка... пока не слишком хорошо видно... но вот она наклоняется... Дамы и господа, поприветствуйте Алессандро!» По причинам, подробно изложенным в главе, этот роман Филипа К. Дика, «Небесное око», датирован 12 апреля 1959 года, хотя родился я 1-го.
Фильм, упомянутый в начале главы «Господинееее!», – это, разумеется, «Амаркорд» Федерико Феллини, появившийся в прокате 13 декабря 1973 года.
Приведённая в кавычках фраза в той же главе взята из романа Салмана Рушди «Золотой дом», вышедшего в 2017 году (издательство Mondadori)[47].
В начале главы «Нить, Волшебник, три трещины» мне хотелось отдать дань уважения непревзойдённой поэтической прозе Серджо Клаудио Перрони под названием «Знать путь» из книги 2018 года «Я иногда вхожу в твой сон» (издательство La nave di Teseo): «Растерявшись, ты движешься во мраке, медленно блуждаешь меж стен, но того, чего ожидаешь, нащупать не можешь, то же, чего ты касаешься, возникает внезапно, слишком рано, слишком поздно, у него странные грани, незнакомые контуры, и вот ты, нащупав ближайший выключатель, на какую-то секунду зажигаешь свет, чтобы понять, где находишься, лишь на секунду, чтобы не проснуться окончательно, и этой секунды хватает, чтобы определиться, проложить маршрут за мгновение до того, как он вновь исчезнет, запечатлеть в памяти план этого мрака, и ты снова идёшь вперёд с уверенностью в каждом шаге, в каждом движении, среди надёжных форм, уверенный, что знаешь этот невидимый путь, но ведут тебя лишь воспоминания о той единственной секунде, направляет лишь воспоминание о свете». Знак уважения получился, прямо скажем, невеликий, и я решил его вычеркнуть, но 25 мая 2019 года, когда я ещё трудился над романом, Перрони покончил с собой в Таормине, где последнее время жил. А поскольку он был моим другом, я решил всё-таки выразить ему свою довольно-таки посредственную дань уважения – хотя бы просто ради того, чтобы иметь возможность написать эти слова благодарности.
Статья, процитированная в конце главы «Первое письмо о колибри» и написанная Марко д'Эрамо, вышла в номере газеты «Il manifesto» от 4 января 2005 года, практически целиком посвящённом выставке «Империя ацтеков», которая проходила в Музее Гуггенхайма в Нью-Йорке с 15 октября 2004 года по 14 февраля 2005 года.
Рассуждение о дуккхе, приведённое в главе «Вельтшмерц и компания», взято из книги «Нидана Самьютта» – сборника рассуждений о причинных факторах, часть V, Гахапати-вагга, издательство Burma Pitaka Association, Рангун, Бирма.
Несколько слов о песне Gloomy Sunday («Мрачное воскресенье»), процитированной в одноименной главе. Созданная в Венгрии в 30-х годах (текст Ласло Явора на музыку пианиста-самоучки Режё Шереша), она была впервые записана в 1935 году певцом Палом Калмаром под изначальным названием Szomorú vasárnap и немедленно обрела успех по всему миру. На волне этого успеха песня быстро стала джазовым стандартом, главным образом в американской версии 1936 года, приписываемой поэту-песеннику Сэму Льюису. Вот её англоязычный текст:
Sunday is gloomy
My hours are slumberless
Dearest the shadows
I live with are numberless
Little white flowers
Will never awaken you
Not where the black coach
Of sorrow has taken you
Angels have no thoughts
Of ever returning you
Would they be angry
If I thought of joining you
Gloomy Sunday
Gloomy is Sunday
With shadows I spend it all
My heart and I
Have decided to end it all
Soon there’ll be candles
And prayers that are said I know
Let them not weep
Let them know that I’m glad to go
Death is no dream
For in death I’m caressin’ you
With the last breath of my soul
I’ll be blessin’ you
Gloomy Sunday.
Воскресенье мрачно,