Сандро Веронези – Колибри (страница 48)
Были, однако, в том, что задумал Марко, и другие риски. И первый из них, как уже упоминалось, – цинизм, цинизм и сарказм. Будучи человеком старого мира, Марко Каррера регулярно прибегал к помощи и того, и другого, но в новом мире, мире Мирайдзин, места цинизму и сарказму попросту не осталось: только лёгкая ирония – и всё, стоп. Второй риск, о котором мы тоже успели сказать, – эмоции. Наконец, третий – жалость к себе, переходящая в зависть к другим: типа, вы поглядите только, я тут умираю, а они омаров лопают... Так что во время обоих приёмов пищи и даже раньше, встречая прибывающих гостей, Марко старался строго себя контролировать. Ни эмоций, ни циничных шуточек, ни нытья. Это ведь его им подарок или как? Значит, должно быть приятно, чтобы воспоминания остались лишь самые чудесные. Безупречные.
Он приподнимается на локтях, потом потихоньку садится. Снова колотьё, боль. Давно пора было принять морфин – вот только в данной ситуации смысла в нём не много. Не будь боли, Марко вполне мог бы протянуть и ещё, до финала ему далеко. Даже в смысле физической формы в зомби он, как в своё время отец и мать, пока не превратился – и никогда не превратится. Пожалуй, это самый важный момент для понимания того, что он собирается сделать: он, Марко Каррера, хочет именно уйти, а не просто обрести покой.
В первый день, едва приехав, он даже предложил Мирайдзин прокатиться на велосипедах вдоль берега, под соснами. И справился с этим сам, хотя был очень слаб и ехал крайне медленно, то и дело виляя из стороны в сторону, а ребята из эскорта следовали за ними пешком, готовые в любой момент подхватить, если он вдруг потеряет равновесие. Ну что ж, чем не повод посмеяться, и позже, дома, они с Мирайдзин от души посмеялись: ведь ни цинизма, ни сарказма в этом не было.
Конечно, думает он, прими я морфин (перорально, а не внутривенно), мог бы даже выйти в сад, причём на своих двоих. Вот только в саду всё равно придётся усесться в кресло, чего ради тогда с лекарствами возиться? Риск номер четыре – вызвать жалость. Эй, кто там, поглядите-ка на меня, я сам!
Впрочем, перебраться с постели в инвалидное кресло он и впрямь может самостоятельно. Надо только добраться до дальнего угла комнаты, поскольку кресло Родриго, как раз чтобы воспрепятствовать этой инициативе, предусмотрительно оставил подальше от кровати. Марко Каррера встаёт и нетвёрдой походкой, волоча за собой капельницу на колёсиках и даже чуточку на неё опираясь, проходит несколько метров, отделяющих его от инвалидного кресла. Смотри не упади, думает он. В оба смотри, сейчас только шейку бедра сломать не хватало. Доковыляв до кресла, он проверяет, поднят ли тормоз, и осознав, что не поднят, поднимает. Потом тщательно прицеливается и мягко, чтобы не прострелило в бок, опускается на сиденье. Готово. Больно, конечно, но не слишком сложно. И только усевшись, решается позвать санитара. «Родриго, – едва слышно бормочет он. Слишком тихо? Нет: Родриго появляется немедленно, обходя молчанием тот факт, что Марко поднялся и самостоятельно добрался до кресла. – Пойдём в сад. Пусть это случится там».
Вечер тёпел и безоблачен. Цветёт cмолосемянник, а вместе с ним – бугенвиллея и жасмин; траву подстригли только сегодня утром, и пахнет этот купаж просто потрясающе. Луиза, наконец оторвавшись от Джакомо, идёт навстречу. Марко видит лишь её силуэт, позолоченный уже начавшим клониться к закату солнцем: сколько же ей теперь? Шестьдесят четыре? Может, шестьдесят три? Или шестьдесят пять? Ни единый миллиметр этого тела, этого лица, когда-то так страстно желанных для Марко, не нуждается в ретуши – она по-прежнему прекрасна. Следом идёт Джакомо, тоже любивший это лицо, это тело. И Джакомо тоже по-прежнему красив. Риск пятый: слабость. Тут, к счастью, на дорожке показывается Мирайдзин, а за ней Оскар, Марина, Грета и Каррадори. Что ж, вот все и в сборе, думает Марко, можно двигаться дальше.
Он взволнован, сердце в груди отчаянно колотится.
Подошедший Каррадори тепло приветствует друга. Он просит прощения за задержку, но Марко отмахивается: мол, на шоссе Аурелия вечно гигантские пробки, жаль, что и Каррадори тоже в них увяз. Этот человечек, как всегда, выглядит совершенно непримечательным, и лишь магнетический взгляд его выдаёт. Они ровесники, но Каррадори кажется старше. Впрочем, нет: это он, Марко, кажется моложе. Несмотря на потерю веса, болезнь и непростое лечение, семьдесят один ему определённо не дашь. Даже волосы после химиотерапии не вылезли, только истончились, и густую, едва тронутую сединой шевелюру треплет вечерний ветерок. В этом-то, в его вполне ещё приличной форме и есть весь смысл: уйти сейчас, таким, пока не превратился в отвратительную развалину.
Все молчат. Не знают, что сказать. Марко заговорщически кивает Родриго, отсылая в дом. Он много размышлял, как станет вести себя в эти последние минуты, что говорить и что делать, выбросил из головы все пафосные идеи, и потому: никакой музыки (сперва подумал о
Пока вернувшийся Родриго не начинает крепить пакеты с препаратами к трубкам капельницы и Марко не прочищает горло, не слышно ни звука.
– Ну что ж, – говорит он, – хочу поблагодарить всех за то, что приехали, я очень рад, что вы рядом. Мысль пригласить вас принадлежала Мирайдзин, и, учитывая, что все приехали, должен заключить, что идею сочли хорошей. А теперь, хоть вас и...
Джакомо вдруг шумно всхлипывает, дважды подряд за какую-то пару секунд. Марко сидит как раз напротив и за эту пару секунд успевает заметить, как худощавое, изящное лицо брата кривится гримасой отчаяния, но уже в следующий миг снова принимает сосредоточенное выражение, словно отпечатанное на нём с момента вчерашнего выхода из такси. Надо сказать, Джакомо всё это время, начиная с весьма деликатного момента их первой за столько лет встречи и заканчивая ужином, после которого братья немного поболтали наедине, он – о своих дочерях, Марко – о Мирайдзин, держался неплохо. Да, неплохо – кроме той пары секунд, когда плотина, казалось, прорвалась окончательно. К счастью, Джакомо удалось взять себя в руки.
– Простите, – сокрушённо бормочет он и, стиснув кисти рук коленями, опять обращается в слух, как будто ничего не произошло. В конце концов, это было даже несколько забавно.
– Я как раз хотел сказать, что силком вас сюда никто не тянул. Конечно, я был очень рад всех увидеть, с каждым поговорить. Кроме Вас, доктор Каррадори: с Вами я пообщаться не успел из-за пробки, которая Вас задержала. Но, в общем, если у кого-то возникнет желание уйти в дом, или на пляж, или куда там ему заблагорассудится, мне хотелось бы, чтобы он это сделал и не чувствовал себя обязанным торчать здесь со мной, – он делает паузу и оглядывает собравшихся.
Джакомо стиснул зубы. Мирайдзин прижалась к Оскару, мускулистая загорелая рука которого обнимает её за плечи. Луиза печальна, но тверда. Марина на секунду встречается с ним взглядом, потом опускает глаза и качает головой.
– Я не... наверное, мне... я лучше в дом пойду, – она вскидывает подбородок, смущённо улыбается и уходит. Вот уж кого время не пощадило – время и лекарства. Раненая антилопа. Правда, в последние несколько лет ей, заботами Мирайдзин, гораздо лучше, даже нашла в себе силы уехать из клиники и живёт теперь одна. Марко смотрит ей вслед, пока Марину не скрывает кухонная дверь, потом переводит взгляд на Грету, сестру Адели:
– А ты?
Грета – типичная немка, симпатичная, уже чуть за тридцать, с очень короткой стрижкой и руками в татуировках. До своей гибели Адель едва ли успела достаточно с ней сблизиться, зато с Мирайдзин связь у них глубокая и очень тесная, словно именно они, эти двое, приходятся друг другу сёстрами, – и сказать за это спасибо нужно именно Марко, который на протяжении многих лет возил внучку к ним с бабушкой в Германию, чтобы они могли побыть вместе. Так что теперь, хотя Марину уже не изменишь, можно надеяться, что благодаря этим поездкам и близости, установившейся между ней и сестрой её матери, Мирайдзин не останется в этом мире одна.
– Нет, Марко, – отвечает Грета. – Я останусь.
Черты её лица так же грубоваты, как произношение, но глаза светятся каким-то неясным торжеством. Она вся будто выкована из металла. Марко глубоко вздыхает, отгоняя мысль, что где-то в доме в полном одиночестве плачет Марина – проклятье, как же это тяжко, – и продолжает:
– Но сперва я хотел бы сказать пару слов как врач, которым и был на протяжении сорока лет, чтобы вы отдавали себе отчёт: то, что я намереваюсь сделать, делаю я и только я, в абсолютно здравом уме и без чьей-либо помощи. Присутствующий здесь Родриго просто окажет мне услугу, подарив секунд двадцать-тридцать покоя. Но я мог бы справиться и сам. Смотрите, – и он указывает на два пакета, которые Родриго подвесил к стойке капельницы, соединив с катетерами, ведущими к вене на его правом предплечье. – В первом пакете – смесь мидазолама, то есть бензодиазепина, и пропофола, являющегося сильнейшим снотворным. И то, и другое обычно используют для общей анестезии. Доза достаточно щедрая, чтобы обеспечить глубокую седатацию. Во втором пакете я подготовил для быстрой инфузии концентрат хлористого калия, который и проделает всю грязную работу. Не буду упоминать, как я их приобрёл, но уверяю вас, что ни одна живая душа не в курсе, для чего я собираюсь их использовать. Скажу только, что сорокалетний опыт работы врачом позволил мне достать их без стороннего участия.