Сандро Веронези – Колибри (страница 47)

В твоём распоряжении (2030)

Дорогой дедушка,

прошу, не придавай значения тому, что я вчера наболтала. Всю обратную дорогу я не переставая плакала, и уже совершенно отчаялась, даже уснуть не могла, но в конце концов поняла. Я всё поняла, и поняла прекрасно. Я поняла – и готова. Ты никогда меня ни о чём не просил, ты только давал, давал, давал, так что раз уж ты в кои-то веки просишь, даже о такой невероятной вещи, я просто не могу тебе отказать. Прости за вчерашнее. Прости и забудь. Сегодня – уже сегодня, а я в полном твоём распоряжении.

Через пару дней я снова буду рядом. Уйду на время из программы, полностью посвящу себя тебе. И хочу, чтобы ты знал: я тобой горжусь. Горжусь мужеством, которое ты проявлял эти несколько месяцев, безупречностью принятого тобой решения, но в первую очередь горжусь тем, что ты, мой кумир, мой идол, попросил меня помочь. И я помогу, дорогой дедушка, не беспокойся. Я справлюсь: уже сталкивалась с подобным в рамках программы. Нужных людей Оскар знает, так что не волнуйся, ни тебе, ни мне делать ничего не придётся. Твоё желание просто возьмёт и исполнится. И мы будем вместе, вдвоём.

Твоя

Мирайдзин

Нашествие варваров (2030)

– Проснулся? – спрашивает Мирайдзин.

– Ага.

– Там Каррадори приехал.

– О, наконец-то. Где он?

– Я сказала, что ты отдыхаешь, и он вышел с бабушкой прогуляться по пляжу.

– О...

– Мне нужно тебе кое в чём признаться, – говорит она, присев возле кровати.

– В чём же это?

– Просто не хочу от тебя скрывать.

– Ну, давай, что ты там натворила?

– Обещаешь не сердиться?

– Обещаю.

– Я начала ходить к психоаналитику.

Его так и тянет ответить словами Франческо Ферруччи: «Марамальдо^[40], трус, ты убиваешь уже мёртвого», но он сдерживается. Такого цинизма Мирайдзин никак не заслуживает. Подобные признания – не повод для шуток. Вот уж внезапный приступ искренности. Сколько же сил ей нужно, чтобы сидеть сейчас рядом, да ещё с улыбкой на лице? Что ж, она имеет право на честный ответ.

– Счастливчик, – отвечает Марко Каррера. – Завидую ему.

– Отчего?

– Ну, он ведь прикоснётся к твоему бессознательному. А вдруг в душе ты столь же прекрасна, как внешне?

Мирайдзин опускает глаза – как всегда, когда слышит комплимент. Марко тянет руку к её голове, и острая боль пронзает его правый бок. Но оно того стоит, потому что теперь он может погладить (в последний раз? в предпоследний?) эти потрясающие волосы, прикосновение к которым дарит совершенно неописуемые ощущения: кудрявые, на ощупь они кажутся бесконечно мягкими; нет, даже не мягкими – текучими; хотя нет, опять не то; словно окунаешь руку в миску, доверху наполненную сливками. Если, конечно, сливки бывают угольно-чёрными.

– И как тебе?

– Нравится.

– Мужчина, женщина?

– Мужчина.

– Какой он из себя?

– Худощавый, симпатичный. На тебя похож. Меня уже успел очаровать.

– А его пригласить не забыли? – эх, всё-таки не сдержался, но хотя бы не так цинично, как в тот раз.

– Вот же бестолочь... – Мирайдзин встаёт. – Как будешь готов, позови Родриго. Он там, за дверью, изображает почётный караул. Я принесла ему стул, но он, похоже, предпочитает постоять.

И она выходит из комнаты – той самой, что всегда занимал Пробо, самой красивой во всём доме, со стеклянной дверью, ведущей прямо в сад. После смерти отца Марко не стал забирать её себе, что было бы вполне естественно, а предпочёл мамину. И почему, спрашивается? Этого он не помнит. Лючия, дочь синьоры Иваны, немедленно переименовала эту комнату в «спальню для гостей», вот только гостей она за последнюю четверть века больше не видела. Марко Каррера, сколько ни силится, не может вспомнить никого, кто оставался бы здесь после смерти Пробо. Возможно ли такое? Впрочем... Подружки, которых ещё несколько лет назад приглашала Мирайдзин, всегда спали вместе с ней. Может, Луиза? В последний её приезд, когда соседский дом был уже продан и на самом деле она спала с ним: не в этой ли комнате она тогда обосновалась? Марко Каррера не помнит. Слишком давно это случилось. Всё, всё что здесь было, случилось слишком давно.

Хотя нет, можно же открыть дверь в сад и спросить: «Слушай, Луиза, ты, когда в последний раз заезжала, не в этой комнате жила?» Ведь Луиза, Марко видит её сквозь тюль, сейчас именно там, в саду: говорит о чём-то с Джакомо, поскольку и Джакомо тоже здесь. Точнее, говорит он, она слушает. Что он ей втолковывает? Вот мимо проходит Мирайдзин, вот касается руки двоюродного деда, которого до вчерашнего дня ни разу не видела, вот исчезает из поля зрения Марко. Решила присоединиться к бабушке и Каррадори, гуляющим по пляжу?

Идея Мирайдзин пригласить их была совершенно немыслимой. «Помнишь, в том фильме, что ты мне показывал, – говорила она, – как там он назывался?» Но названия Марко Каррера не помнил. Сказать по правде, сам фильм он тоже не помнил. Метастазы затронули мозг, и воспоминания то проявлялись, то исчезали.

Идея пригласить их была немыслимой – и тревожной. Марко и близко об этом не думал. Жизнь шла своим чередом, с чего бы ему взбрело в голову под конец попытаться её улучшить? Сколько лет он не слышал о Луизе? Слишком много: он уже и не вспомнит, сколько именно. А о Джакомо? Даже больше. С Луизой он порвал сам, это из памяти не исчезло; в последние годы она часто ему писала, но он ни разу не ответил. С Джакомо же всё было с точностью до наоборот: Марко сам ему писал, писал много лет, не получая ответа, пока наконец не сдался. Это он тоже помнит прекрасно. Как можно их пригласить? «Но тебе бы хотелось, дедушка? – спросила Мирайдзин. – Тебя бы это порадовало?» А он растерялся, ответил: «Не знаю», – но даже не был уверен, что и в самом деле не знает: просто в памяти вдруг всплыла очень подходящая фраза, Ubi nihil vales, ibi nihil velis, и хотя он так и не вспомнил, кто её произнёс, зато прекрасно вспомнил, что она значит: где ничего не значишь, ничего не желай, – ведь именно незначимым себя и почувствовал. Должно быть, внучка заметила его растерянность, поскольку прибегла к одному из тех неотразимых аргументов, которые и сделали её той, кем она была. «Это, по правде говоря, даже не ради тебя, – сказала она, – а ради меня, ради нас, тех, кто остаётся». Ради нас, тех, кто остаётся: то есть, Мирайдзин подумала обо всех, включая и тех, с кем даже знакома не была. Разумеется, она помнила бабушку, помнила Грету и – очень смутно – Каррадори; тех же двоих ни разу не видела и даже об их существовании знала лишь по рассказам деда, – и всё-таки о них подумала: такова уж была Мирайдзин Каррера. И стоило только приглашению обернуться подарком тем, кто остаётся, как растерянность Марко прошла. В конце концов, было в этой задумке что-то непристойное, безнравственное: и он ответил, мол, конечно, его бы это порадовало, вот только кажется ему, что они не приедут. «Не волнуйся, я об этом позабочусь», – кивнула Мирайдзин. Тот разговор случился двенадцать дней назад, в гостиной на пьяцца Савонарола, временно превращённой в больничную палату. Марко не знал, как она управилась, но, несмотря на сжатые сроки, явились все пятеро. Эта чего угодно добьётся.

Джакомо прилетел из Америки, Луиза – из Парижа, Марина и Грета – из Германии, Каррадори – с Лампедузы. Оскар, парень Мирайдзин, примчался из Барселоны вместе с Родриго, санитаром, ответственным за фактическую сторону вопроса, и тремя парнями из эскорта, тоже испанцами. Дом в Болгери ещё не видывал столь интернациональной компании. Отсутствовал разве что Гвидо, медбрат, приглядывавший за Марко во Флоренции: уход за матерью-инвалидом не позволял ему надолго уезжать из города – и слава богу, иначе пришлось бы придумать причину его не приглашать: будучи верующим, причём истовым, некоторых вещей он бы явно не одобрил. Их прощание вышло ужасно трогательным, поскольку Гвидо понимал, что его пациент уже не вернётся. Конечно, он не думал, что всё закончится так скоро, но решение Марко не возобновлять лечение и уже в конце мая перебраться на море само по себе было достаточно красноречивым. Гвидо очень жалел, что не может за ним последовать, и даже всплакнул, но из-за матери был не в силах бросить Флоренцию.

С другой стороны, практически каждый аспект этого дела оказался настолько трогательным, что Марко посчитал делом чести скрыть охватившие его эмоции, чтобы окончательно не разнюниться. Нет, уговаривал он себя, нужен какой-никакой, а праздник, кипучий, радостный, иначе есть ли в этом смысл? Ладно, может, и не особенно радостный, но всё-таки Мирайдзин видела в его гостях живых людей, планирующих потом столь же живыми вернуться в те уголки мира, откуда прибыли, и потому обеспечила высочайший уровень гостеприимства. Тщательно прибранные комнаты, свежая рыба, домашняя паста, овощи со своего огорода – пусть даже Марко в его нынешнем состоянии не суждено было их попробовать. Есть он больше не мог и уже много месяцев питался только благодаря чрескожной эндоскопической гастростомии, то есть введённому в желудок катетеру. Впрочем, несмотря на это, он помог внучке приготовить ужин и обед на завтра, словно речь шла о полноценном приёме. В конце концов, кто лучше него знает вкусы гостей: Джакомо предпочитает морепродукты; Луиза – омаров; Марина – моцареллу... Сведения, конечно, тридцатилетней давности, но ведь вкусы не меняются, разве что не позволяет здоровье, – а на этот случай он как хозяин вечера готов был продемонстрировать свой катетер. Но необходимости в этом не возникло: любимые блюда ни для кого не оказались под запретом, что тоже в некотором смысле можно считать удачей.