Но теперь у него был ответ, и ответом было имя, столь внезапно ворвавшееся в его жизнь, – Мирайдзин, – а ещё то, что твёрдо, настойчиво и без малейшего сомнения повторяла Адель: это будет новый человек, папа, и именно с ней человечество обретёт новое начало. Вот только теперь Марко Каррера и в самом деле в это верил. Да, ради того, чтобы подарить миру нового человека, он много выстрадал – но ведь, если верить Гамлету, достичь высокой цели можно, лишь снеся «пращи и стрелы яростной судьбы»[34]. Эта безумная мысль идеально вписалась в угрюмое, полное бесконечной боли существование Марко, точнее, стала, в некотором роде, его завершающим штрихом, и потому сразу же перестала быть такой уж безумной.
В конце концов, девочка и впрямь была особенной, с каждым днём расцветая той невероятной красотой, какую Марко Каррера до сих пор предполагал только у героев компьютерных игр: выше сверстников, стройная, с копной летящих кудряшек, очень тёмной кожей и раскосыми глазами того нежно-голубого цвета, каким бывает дно бассейна, она и в самом деле выглядела персонажем, собранным из вариантов в меню. Собственно, эти глаза и убедили Марко, что его внучка – в самом деле альфа и омега, начало и конец: офтальмолог, на протяжении сорока лет изучавший зрительный аппарат, уверенный, что знаком с любыми разновидностями глаз, человеческих и нет, какие только существуют в природе, при виде Мирайдзин он всякий раз чувствовал себя космонавтом, впервые взглянувшим на Землю из космоса. Нечто смутно похожее он видел (и даже сфотографировал) лишь однажды, у длинношерстного рэгдолла одного приятеля-американца, которого (кота, а не приятеля) звали Джаггер; сказать по правде, Марко даже решил поискать тот снимок в своём архиве и нашёл его (в папке за 1986 год), а после крупно напечатал эти глаза, пойманные в момент, когда они фокусировались на объективе фотоаппарата – впрочем, фотография тоже не слишком помогла, поскольку кот Джаггер был белым, а Мирайдзин, напротив, практически чернокожей.
И всё же, несмотря на всю инопланетность Мирайдзин, в ней проглядывало что-то до боли родное. Голубая радужка этих уникальных, единственных в мире глаз, например, была совсем такой же, как у Ирены, – и это уже само по себе оказалось для Марко огромным потрясением. Крепкое, спортивное тело развивалось год от года так же гармонично, как когда-то у Адели. Ямочки на щеках, когда малышка смеялась, явно достались от Джакомо – и, в отличие от него, с возрастом не собирались исчезать. Но больше всего во внеземном теле Мирайдзин Марко Карреру трогала крошечная родинка на перепонке между мизинцем и безымянным пальцем правой руки, совсем такая же, как у Адели и у него самого. Невидимая для остального мира, эта точка словно бы служила фирменным знаком фабрики «Каррера»: сколько раз он вкладывал свою руку в ладошку Адель, чтобы та сравнила их родинки – причём не только в детстве, но и позже, ведь это была, как они сами говорили, их «точка силы», – вкладывал, даже сидя в больничной ванне, когда Мирайдзин появилась на свет. А теперь Марко Каррера мог точно так же протягивать руку внучке, поскольку в бушующем генетическом шторме, вечно порождающем нечто новое, этой родинке совершенно невероятным образом удалось уцелеть.
Но даже больше внешнего облика, в буквальном смысле воплотившего в себе самые смелые мечты о слиянии всех рас и национальностей, эта малышка поражала тем, что всегда и всё делала правильно: ещё младенцем плакала только тогда, когда должна была плакать, спала, когда должна была спать, и мгновенно училась тому, чему должна была научиться, что, разумеется, серьёзно облегчало задачу ухода за ней. То же повторилось и когда девочка стала старше: она делала то, что было нужно и когда было нужно, а случайные аномалии удивляли окружающих лишь тем, что казались матери, или ему самому, или педиатру, или учителям с воспитателями опережением нормы. Именно изучая это явление, Марко Каррера убедился, что Мирайдзин и впрямь суждено изменить мир: ведь на самом деле подобные выходящие за рамки нормы поступки далеко не всегда приводили к наилучшим результатам, куда чаще оказываясь попыткой сделать что-либо иначе, другим способом, но в её исполнении они казались настоящим прорывом, словно в этих точёных скулах, лучащихся глазах, певучем голосе, мимике, улыбке, даже в ямочках на щеках – в общем, во всём её теле, пока ещё крохотном и непрерывно меняющемся, уже видна была стать кондотьера. Такие, как она, обладают природным даром убеждения. Таким, как она, склонны подражать.
Задачи, к которой Мирайдзин с первой попытки не нашла бы правильного подхода, попросту не существовало. Тренеров в любом виде спорта, который она пробовала, от тенниса до дзюдо, поражал её природный талант. Впервые увидев лошадь, она сразу бросилась гладить хвост: нет-нет, дорогуша, не стой там, это опасно, она ведь и лягнуть может, лошади терпеть не мо... – но лошадь, или, точнее, кобыла (Долли, послушная, но нервная и несколько слабоуздая тринадцатилетка-квортерхорс гнедой масти, которая как раз накануне сбросила некого синьора из Ареццо, дёргавшего туда-сюда поводья, будто пытаясь укачать самого себя, как младенца в коляске, и на которой Мирайдзин будет на протяжении следующих семи лет регулярно ездить верхом, пока ту не отгонят на пастбище, где она и останется, ожидая, пока придёт пора отдать душу Конскому Богу) совершенно не возражала против её присутствия и даже позволила расчесать себе хвост – по словам женщины-берейтора, верный знак будущих прочных отношений: поистине удивительно, учитывая, что Мирайдзин, на минуточку, до этого момента лошадиной породы и в глаза не видывала. В школе она очаровывала наставников сосредоточенностью и умением заставить сосредоточиться весь класс, прекрасно рисовала, а едва научившись писать, сразу же принялась расставлять акуты и грависы[35] так скрупулёзно, как теперь не делают даже учителя. И всякий раз, когда она пробовала что-нибудь новое, окружающие бормотали одну и ту же фразу: «Похоже, девочка для этого просто рождена».
Как-то Марко даже спросил её: «Слушай, Мирайдзин, а ты замечала, что во всём, чего бы ты ни попробовала, ты мигом добиваешься успеха? Но как, как тебе это удаётся?» И она ответила: «Я просто повторяю за учителем». Так что же, выходит, эта девочка, которой на роду написано стать всеобщим примером для подражания, столь харизматична лишь потому, что способна подражать другим? С головой окунувшись в новую для него роль наставника, Марко решил провести серию экспериментов. Вот он ежедневно крутит ей по телевизору матчи НБА, а через неделю дарит баскетбольный мяч, и девочка, даже не зная правил, в точности воспроизводит все уловки игроков: финты, повороты, броски из-под кольца. Вот уже на первом уроке сноуборда (который она предпочла лыжам) идеально повторяет каждое движение тренера, и потому проходит трассу со всеми её изгибами, ни разу не упав. А вот танцы: не то чтобы Марко нравились танцующие дети, скорее наоборот, они приводят его в ужас, но эксперимент есть эксперимент, и, проведя пару вечеров за просмотром видео некой иранской девушки, бросающей вызов режиму, танцуя шаффл на улицах, Мирайдзин тоже умеет танцевать шаффл. Музыка, фортепиано: вот она впервые касается клавиатуры, и стоит учительнице попросить что-нибудь сымпровизировать, но так, чтобы одна рука не повторяла за другой, как пальцы Мирайдзин начинают выстукивать две абсолютно разные ритмические фигуры – да, несколько невпопад, но совершенно независимо друг от друга; может, она и не вундеркинд, говорит учительница, но для начинающей просто прекрасно; и когда, меньше года спустя, Марко заходит к ней в комнату узнать, что за музыку она слушает, оказывается, что это River Flows in You И Рума, только Мирайдзин её не слушает, а играет. Просто что-то невозможное! И вот уже сам Марко, разменяв седьмой десяток, пристально следит за своими движениями, за поведением, даже за мимикой и языком, как не следил никогда раньше, стремясь очистить их от всей той грязи, которая может повредить девочке, нарушить её безупречность, если та вдруг решит ему подражать. А значит, это с него, с Марко Карреры, мир понемногу и начинает улучшаться.
Ах, Мирайдзин, Мирайдзин! Тебе девять! Десять! Одиннадцать! Двенадцать! До чего же приятно каждое 20 октября устраивать твой день рождения, до чего увлекательно идти с тобой по дороге, ведущей к сердцу этого мира, пока сам он катится в тартарары! Забудь о спорте, в котором тебе всё так чудесно удаётся: делать из тебя обычную чемпионку значило бы попусту растрачивать твои таланты. Фортепиано, танцы, рисование, верховая езда: занимайся чем хочешь, но не погружайся в это с головой, не гонись за славой вундеркинда – тебе уготовано нечто куда более важное. И не ввязывайся в состязания, моя умница, – лучше проявляй озабоченность по поводу глобального потепления, моя хорошая, смотри всякую ерунду на YouTube вместе с подружками и нарочно делай ошибки в контрольных, чтобы не слишком от них отличаться. Помни, ты – новый человек, тебе всё даётся легко, но выделяться, тем более обгонять их и маячить впереди тебе нельзя: нет, ты должна вести за собой, а это очень непросто. Тринадцать, Мирайдзин! Кино запоем: старые фильмы – «Великая красота», «Великий Гэтсби», «Пролетая над гнездом кукушки», «Донни Дарко», «Призрачный мир», «Подозреваемый», «Подозрительные лица» (последний успеет тебе до смерти наскучить за какие-то пять минут, поскольку, несмотря на все монтажные ухищрения, ты сразу опознаешь в Кайзере Созе Кевина Спейси), – по старинке, с подключённого к телевизору DVD-плеера, поедая в понедельник вечером в компании деда собственноручно приготовленные суши (ведь готовить ты, разумеется, будешь превосходно, причём, разумеется, не делая различий между итальянскими и этническими блюдами), а какие-нибудь «Отвязные каникулы», «Бар ”Гадкий койот“», «Джуно», «До встречи с тобой», «Звезда родилась» и древние сериалы, вроде «Очень странных дел», «Чёрного зеркала», «Бумажного дома» или «Во все тяжкие», – по-новому, онлайн на планшете с подружками, где угодно, только не в кинотеатре, потому что кинотеатры к тому времени окончательно умрут, и даже ты ничего не сможешь с этим поделать. Четырнадцать! Ох, Мирайдзин, не поддавайся так быстро чарам внезапно вспыхнувшей красоты, твоей собственной и тех, кто тебя окружает, подожди! Поверь: успеешь ещё влюбиться, и растеряешься, и скажешь нет, потом обретёшь уверенность и скажешь да, и будешь счастлива, потом несчастна и снова счастлива, всё случится, дай только срок. Подожди, родная. Но тебе становится скучно, и ты принимаешься за романы, за «Доктора Живаго», вот ведь дедушкино солнышко, «Мартина Идена», «Грозовой перевал», за сагу о Гарри Поттере, какая умница, вперемешку с новинками, о которых дед даже и не слышал: «Температура»[36], «Сила»[37], «Лароуз»[38], «Хроники всплывшего мира»[39], – потом за комиксы, и в первую очередь, совсем как мама, за мангу, вплоть до той самой Miraijin Chaos, в честь которой тебя и назвали, почему бы нет, а следом потихоньку и за прочие знаменитые саги Осаму Тэдзуки: «Астробой», «Следующий мир», «Дороро», – не забывая, впрочем, и других, тоже не новых, но всё-таки чуточку посовременнее, вроде «Сейлор Мун», боже, и «Сейлор Мун» тебе понравится совсем как маме, а раз уж ты заинтересуешься фантастикой, можешь пролистать выпуски «Урании», собранные ещё твоим прадедом, все 893 штуки, поскольку, хоть ты и новый человек, моя ласточка, припасть к истокам тебе будет не менее интересно, а после дед посоветует тебе «Дороги должны катиться» и «Человек, который продал Луну» Хайнлайна, уверяя, что это самая чудесная фантастика из всей, что он когда-либо читал, а он только её и читал, но это не так уж важно, ведь тебе они понравятся, наглядно продемонстрировав, как долго мир ждал нового человека, с какой поэтичностью и наивностью мечтал о нём и изображал – тысячи, тысячи раз. Пятнадцать, Мирайдзин: а почему бы тебе самой не завести канал на YouTube? Давай, попробуй, чего тебе стоит? Ну же, не трусь, займись! И ты соберёшься с силами, а дедушка, всегда казавшийся тебе строгим, хотя вовсе таким не был (ведь с подростками это в высшей степени излишне: кому строгости недостаёт, вроде тебя, Мирайдзин, тому она и так повсюду мерещится; с тем же, кто любой суровый взгляд воспринимает в штыки, строгость и вовсе бессмысленна), к твоему удивлению сразу согласится, даже станет поощрять, и вот YouTube-канал уже работает, хотя нет, сначала ты просто начнёшь загружать туда снятые на телефон ролики, старательно копируя всё, что так популярно у твоих сверстников, то есть будешь говорить о том, чем с ними можно поделиться, о фильмах и сериалах, которые стоит посмотреть, книгах, которые стоит прочесть, и одежде, которую стоит носить, блюдах, которые стоит приготовить, и танцах, которые стоит разучить, причёсках, которые стоит попробовать, играх, в которые стоит сыграть, местах, куда стоит сходить, и правилах, которым стоит следовать, чтобы не навредить природе, что позволит даже совершенно посторонним людям почувствовать желание присоединиться к тем, кто знаком с тобой в реальной жизни, то есть начать тебе подражать; в общем, ты превратишься в явление, которому в английском языке найдётся весьма точное название, но дед (вот она, строгость!) запретит тебе его произносить – конечно, только в шутку, – а ты и в самом деле не станешь, и за всю жизнь так его и не произнесёшь. Шестнадцать лет! Семнадцать! Тут-то тебя наконец и настигнет судьба, и ты станешь знаменитой, да-да, очень знаменитой, у твоего YouTube-канала вдруг пойдут миллионы просмотров, немыслимый успех, учитывая, что речь идёт о простых, естественных, совершенно обычных вещах, и чем быстрее твоя страна будет катиться к закату, тем больше подростков, и даже детей, заинтересуются твоими словами, начнут повторять за тобой, подражать тебе, смотреть на мир твоими невероятными глазами, станут твоими последователями, их будет всё больше и больше, а значит, придут и деньги, Мирайдзин, много денег, что, впрочем, тебя не удивит и не собьёт с пути, и значительную часть ты, разумеется, раздашь тем, кто в этом нуждается, а остальное отложишь до поры, потому что быть богатым, пока все вокруг стремительно беднеют, – огромное преимущество, если собираешься изменить мир, а дед уже окончательно выйдет на пенсию и полностью посвятит себя твоим делам, чтобы ты могла не отвлекаться от привычной жизни, от школы, экскурсий, фортепиано, поездок в Лондон, чтобы выучить английский, вечеринок, концертов, каникул в Болгери с дедом и друзьями, которые станут рвать тебя на части, лишь бы только ни на секунду с тобой не расставаться, а он позаботится о практической стороне вопроса, связанной с растущей славой, которую ты тем временем завоюешь, поскольку – как он будет думать, и окажется прав, – стоит тебе отвлечься от привычной жизни, как ты превратишься в бизнес, бренд, лейбл, и на тебя в тот же миг накинутся агенты, юристы, промоутеры, антрепренёры, бизнесмены и прочие эксплуататоры всех мастей, которых он, дед, сможет держать на расстоянии, чтобы рядом с тобой оставались только реальные люди, мальчишки и девчонки, девушки и юноши, которые, подражая тебе, выступят против всеобщего упадка, наступившего по вине их родителей, и тогда в жизни Марко Карреры снова произойдёт то, что происходило всегда: он застынет, словно врастёт корнями в землю, и станет изо всех сил пытаться задержать вокруг себя время, которое, однако, для тебя, Мирайдзин, будет, конечно же, по-прежнему бежать вперёд, и вот тебе уже восемнадцать, невероятно, Мирайдзин, ты теперь совершеннолетняя, юная женщина, прекрасная, катарсическая и ещё более плодотворная, в том смысле, что с тебя, и это больше не будет тайной, с тебя и подобных тебе начнётся новое человечество, способное пережить упадок, вызванный человечеством старым, поскольку настоящая перемена, единственная, которой обрадуется твой дед, будет заключаться в том, что подобные тебе, Мирайдзин, избранные, новые люди, женщины будущего, станут искать друг друга, и найдут, и соберутся вместе, и встанут единым строем, чтобы сперва спасти мир, а лишь потом его менять, ведь мир снова окажется в опасности, как многие годами предупреждали, но так и не были услышаны, как тысячи, сотни тысяч раз за одно лишь предыдущее столетие предсказывали в книгах, комиксах, мультфильмах, манге, кино, живописи, музыке, и тем не менее найдётся уйма людей, которые до самого конца откажутся этому верить, и уйма других, которые поверят слишком поздно и поразятся масштабам катастрофы, в общем, тебя, Мирайдзин, и подобных тебе призовут и подготовят к войне, сражаться в которой до вас никто не собирался, хотя всем давным-давно было ясно, что речь идёт о настоящей, жестокой войне, войне между правдой и свободой, и ты, подобные тебе и все ваши последователи, дети и подростки (бесчисленные), юноши и девушки (многочисленные), взрослые (немногочисленные) и старики (редкие), встанут в строй на стороне истины, ведь свобода к тому времени превратится в концепцию враждебную, гнетущую и непростительно полиморфную – концепцию свобод, бесконечных свобод, в рамках которой само слово «свобода» будет разодрано в клочья, как раздирает зебру стая пожирающих её гиен: свобода выбирать лишь то, что нравится, свобода отвергать любую власть, пытающуюся тебе помещать, свобода не подчиняться неприятным лично тебе законам, не уважать основополагающие ценности, традиции, институты, социальные пакты, взятые ранее обязательства, свободу отрицать очевидное, свободу запрещать культуру, искусство и науку, свободу лечить по не признанным врачебным сообществом протоколам или, напротив, не лечить вовсе, не прививаться, не пользоваться антибиотиками, свободу верить не подтверждённым фактам, а фейковым новостям, и заодно свободу их распространять, свободу санкционировать вредные выбросы, токсичные и радиоактивные отходы, свободу сбрасывать небиоразлагаемые материалы в море, загрязнять грунтовые воды и морское дно, свободу женщин быть мачистками, а мужчин – сексистами, свободу стрелять в любого, кто переступит порог твоего дома, свободу разворачивать беженцев на границах и отправлять их обратно в лагеря, свободу дать потерпевшим кораблекрушение утонуть, свободу ненавидеть религии, хоть сколько-нибудь отличные от твоей, еду и одежду, не похожие на твои, свободу презирать вегетарианцев и веганов, свободу охотиться на слонов, китов, носорогов, жирафов, волков, дикобразов, муфлонов, свободу быть безжалостным, бесчестным, эгоистичным, невежественным, гомофобом, антисемитом, исламофобом, расистом, фашистом, нацистом, свободу отрицать холокост, свободу произносить слова вроде «черномазый», «цыган», «дебил», «тупица», «даун», «педик», а то и выкрикивать их во всю глотку, свободу преследовать исключительно собственные цели и интересы, ошибаться, зная, что ошибаешься, и рубиться насмерть с теми, кто захочет исправить твои ошибки, потому что это и есть свобода, и уже не Конституция, но ошибка будет считаться её гарантом. А пока другие будут сражаться в реальной жизни, и бой их будет трудным, тебе, Мирайдзин, и подобным тебе придётся вступить в схватку в Сети, то есть на чужом поле, в патогенной среде, способствующей разрастанию метастаз свободы, поскольку вашей задачей будет при помощи тех же ваших игр, ваших рассказов, звучащих на родном языке, и даже ваших списков того, что делать можно и чего нельзя, собственным примером и присущей новому человеку харизмой защитить, сохранить для детей и подростков исчезающую там, в Сети, нормальность, исчезающее сочувствие и старую добрую европейскую сердечность, сердечность эмигрантов и изгнанников, сгинувших вдали от дома, батраков, крестьян, шахтёров, чернорабочих, моряков, умирающих от усталости ради блага своих детей, съеденных каннибалами миссионеров, интеллектуалов, поэтов, художников, архитекторов, инженеров, преследуемых тиранами учёных, а это, учитывая твою известность и просто потому, что ты станешь выступать от имени и в защиту правды, пусть даже самой пустячной и обыденной, против свободы её попирать, обернётся для тебя огромным риском. Девятнадцать, Мирайдзин, и всё изменится – впервые для тебя и в который уже раз для твоего деда, – поскольку ты вынуждена будешь оставить свой старый дом, старую жизнь, уехать из города, скрываться в тайных убежищах, которые придётся постоянно менять, запугиваемая, оболганная, но всё такая же пленительная и охраняемая теперь, как самое драгоценное сокровище, чтобы ты могла, как и раньше, свидетельствовать о том, что мир некогда был прекрасным, милым, гостеприимным местом, дарившим себя людям совершенно бесплатно, и всё ещё может таким быть, и программу «Помни своё будущее», в которой ты примешь участие (а речь к тому времени пойдёт уже о программе, то есть о полноценном учении, сформулированном великолепнейшими умами из всех, что будут биться на твоей стороне, с чётко изложенными заповедями, которые следует исполнять, изменениями в поведении, которые нужно принять, и результатами, которых необходимо достигнуть), ты будешь с одинаковым усердием продвигать как из этих тайных убежищ, так и прямо из поросших маками полей, c ледяных горных вершин, из открытого моря, и твои последователи будут только множиться, а человечество – потихоньку меняться, ведь дети и подростки, с которыми ты некогда говорила, уже вырастут и перестанут цепляться за родителей, а если придётся, даже сразятся с ними, и вместо «я» начнут говорить «мы», и привлекут твоей искрящейся красотой других, и поставят во главу угла культуру, и станут искать друг друга, и найдут, и объединятся, и сомкнут ряды, в большинстве своём уже зная, что делать, пока старый мир бьётся в конвульсиях, и тоже благодаря тебе, вернее, только благодаря тебе, если, конечно, верить твоему деду, одинокому, гордому и одинокому, встревоженному и одинокому, который, как и все остальные, будет следить за твоими успехами с телефона, с компьютера, и обнаружит, что чем дальше ты уходишь, тем чаще о нём говоришь, и будет этим тронут, и вспомнит как вчера посвящённые тебе годы, все семнадцать, а вот те, в которых тебя ещё не было, далёкие, выцветшие, отыщет в памяти с огромным трудом, и будет ждать тебя в старом доме на пьяцца Савонарола или другом, не менее старом, в Болгери, оба лишь его усилиями и держатся, куда ты, как только сможешь, приедешь навестить его с эскортом, Мирайдзин, поскольку отныне ты будешь ездить только с эскортом, приедешь и обнаружишь его в добром здравии, по-прежнему моложавым, по-прежнему активным, по-прежнему – его конёк – застывшим, словно вросшим корнями в землю, хотя всё вокруг будет двигаться и меняться, однако уверенным, что когда-нибудь, одним махом, вдруг, как это бывало всегда, время двигаться и меняться придёт и ему, и это время в конце концов наступит, и будет далеко не лучшим временем, поскольку принесёт с собой листок бумаги с больничным штампом, результат анализов, недвусмысленно, без обиняков, показывающих наличие опухоли, карциномы поджелудочной, совершенно титанических размеров и уже довольно запущенной – хотя, казалось бы, как? Ведь дед регулярно, каждые полгода проверялся, и ещё в прошлый раз ничего не было! Не могла же опухоль возникнуть и разрастись до столь невероятных размеров всего за шесть месяцев? Как подобное вообще могло произойти? А вот так, Мирайдзин, точно так же, как выросло его тело, когда ему было пятнадцать, поскольку Марко Каррера всегда рос именно так, и это, как уверяла его мать, было с самого начала записано в хромосомах, или, как опасался его отец, просто потому что настанет день X, когда Марко придётся сполна расплатиться за свой быстрый рост, в общем, в семьдесят – рак, чёрт бы его побрал, да ещё какой, и когда он скажет тебе об этом, не сможет не сказать, у тебя, Мирайдзин, подогнутся колени, и мир, который ты спасала, обрушится на тебя всей своей тяжестью, а он проворчит «я ещё поборюсь», но ты сразу поймёшь, что на самом деле он думает «мне конец», как думала его мать, когда пришёл её черед, и он, конечно, подумает именно так, потому что врач способен разглядеть смерть, – он, кто, тем не менее, сможет сказать, что прожил жизнь не зря, кто должен был умереть тёплым майским вечером полвека назад и даже был внесён в списки, и всё было готово, но в последний момент был помилован, Мирайдзин, ведь если бы он умер тогда, то не увидел бы, как ты появляешься на свет, не поднял бы тебя из воды и не принёс на эту Землю.
