Сандро Веронези – Колибри (страница 45)
Новый человек (2016-29)
Есть на свете люди, готовые душу продать, лишь бы всю жизнь двигаться вперёд, узнавать что-то новое, побеждать, делать открытия, совершенствоваться – и обнаруживающие, что в результате долгих поисков вернулись к первичному импульсу, как раз и забросившему их в этот мир: для таких точки отправления и прибытия совпадают. Есть, впрочем, и другие, кто движется по длинному, полному ярких событий пути, даже не трогаясь с места, ведь мир сам скользит у них под ногами, уводя в итоге бесконечно далеко от точки, из которой они вышли: и Марко Каррера был именно одним из них. Теперь ему стало ясно: его жизнь имела чёткую цель. Так случается далеко не с каждой жизнью, но ему повезло. И болезненные испытания, оставившие на нём свой отпечаток, тоже имели цель – с ним вообще ничего не происходило случайно.
Разумеется, эту жизнь, его жизнь, трудно назвать нормальной: Марко всегда был отмечен печатью исключительности, начиная с небольших габаритов, на протяжении пятнадцати лет не позволявших ему слиться с общей массой, а затем и курса терапии, вызвавшей рост куда более бурный, чем ожидал прописавший её врач, и позволившей с этой массой слиться. Указанная терапия, которой Марко подвергли осенью 1974 года, вообще возымела эффект совершенно аномальный (хотя ради выяснения его причин душу никто всё-таки продавать бы не стал): целых шестнадцать сантиметров за восемь месяцев, с метра пятидесяти шести в октябре (при среднем росте для юношей его возраста метр семьдесят) до метра семидесяти двух (при среднем метра семьдесят два) в следующем июне, когда рост столь же внезапно прекратился. Или, точнее сказать, стабилизировался точно в центре медианного показателя для его сверстников: метр семьдесят четыре в шестнадцать, метр семьдесят шесть в семнадцать, метр семьдесят восемь в восемнадцать и ещё через год – последний сантиметр, которого как раз хватило, чтобы вывести его, уже практически взрослого, на уровень чуть выше среднего по стране.
Объяснений этому феномену так и не было найдено. Доктор Вавассори ожидал результата не через восемь, а только через пятнадцать месяцев, и прогнозировал увеличение роста лишь на скромные две трети от достигнутого, что превратило бы Марко Карреру из жертвы гипоэволюции в нормального, пусть и не слишком высокого юношу. Летиция, по-прежнему истово веровавшая озарениям Дарси Вентворта Томпсона, убедила себя, что терапия не имела к трансформации Марко никакого отношения и что её сы́ночка в любом случае совершил бы этот скачок благодаря намертво впечатанным в генетический код инструкциям: попросту говоря, в его природе всё было заложено с самого начала – сперва отставание в росте, затем неукротимая вспышка, а после (и эту странность, по её мнению, мог объяснить только Томпсон) – выравнивание в соответствии с традиционной антропометрической нормой. Пробо же, напротив, мучился сомнениями: с одной стороны, он был рад удачному завершению эксперимента, на котором столь упорно настаивал; с другой же задавался вопросом, не следует ли рассматривать результат, столь разительно отличающийся от ожидаемого, пусть даже и в лучшую сторону, как провал; то есть не означало ли это потери контроля над манипуляциями, производимыми над телом сына, – независимо от потенциально возможных последствий. А ещё он опасался, и опасался достаточно долго (хотя после смерти Ирены эти опасения, как, впрочем, и всё прочее, несколько поутратили силу), что со временем неизбежно обнаружит, какой ценой была куплена эта авантюра. Бесплодие, дегенеративные болезни, опухоли, пороки развития: а что, если в будущем, в некий день X, когда все уже и думать забудут об этой терапии, фактор, сделавший её эффективнее ожидаемого, заставит его сына заплатить, и заплатить дорого? Пробо задал этот вопрос доктору Вавассори, и Вавассори ответил, что в связи с экспериментальностью протокола риск непредвиденных побочных эффектов, пусть даже и в отдалённой перспективе, был учтён и должным образом указан в подписанных Пробо документах – однако опасаться, что успех, заметно превысивший ожидания, может этот риск увеличить, было бы, по его мнению, глупо и даже слегка попахивало паранойей. А назвать Пробо параноиком ещё никто, заметим, не осмеливался.
Что касается Марко, то он был слишком увлечён самим процессом роста, и думать о чём-то ещё у него элементарно не было времени. Сколь упрямо его тело отказывалось вытягиваться в прошлом, столь стремительно оно увеличивалось в размерах теперь: он же, так сказать, жил внутри этого феномена и изо всех сил пытался не отставать. С ноября по июнь Марко прибавлял в росте по два сантиметра в месяц – что также означало лишних полтора килограмма и полразмера обуви, – и это было его единственной заботой. Он ни о чём не тревожился, ничего не опасался и ничего не стыдился, не торопил событий и не ставил условий: он попросту, скажем так, отдался этой революции, продемонстрировав податливость и гибкость, которые в будущем помогут ему пережить даже самые трудные времена. Тело Марко одним прыжком перескочило подростковый период, внезапно превратившись из детского в почти взрослое, но это его не особенно потрясло, поскольку, как было ему известно, именно в этом и заключалась цель терапии. А через пару лет этап колибри и вовсе стал для него лишь воспоминанием, затерявшимся в череде прочих.
Впрочем, нельзя не отметить, что начиная с этого опыта жизнь Марко всякий раз развивалась столь же скачкообразно: годами, пока остальные двигались вперёд, она словно застывала, а затем вдруг взрывалась каким-нибудь невероятным событием, которое в мгновение ока перебрасывало его в новое, совершенно незнакомое место. Подобные перемещения практически всегда оказывались весьма болезненными, что со временем стало вызывать у Марко один и тот же вопрос, пугавший тем, что досада в нём постепенно сменялась виктимностью: ну почему именно я, почему всё это происходит именно со мной?
Из всей шестёрки верных слуг, помогающих нам в жизненных поисках (кто, что, когда, где, как и почему), райские кущи от вечных мук отделяет зачастую только
Пока Адель была жива, на этот счёт не возникало ни малейших сомнений: она беспрерывно, как мантру, повторяла, и Марко нисколько не возражал, а, напротив, повторял вслед за ней, что с этим ребёнком, с Мирайдзин, человечество обретёт новое начало – пусть даже делал он это больше из желания угодить дочери, совсем как когда-то, много лет назад, играл с нитью у неё за спиной. В конце концов, рассуждал он, девочка многое пережила: может, именно эта причуда – мол, судьба меня бьёт, а я в ответ порождаю нового человека – и помогает ей держаться...
Но скоро, слишком скоро Адели не стало, а Марко, как выяснилось, нечего было противопоставить внезапно возникшей пустоте: поначалу он, как и раньше – сам того не желая и на сей раз даже особенно не осознавая, – просто пытался не рухнуть в разверзшийся под ногами дымящийся кратер, и даже почти приноровился балансировать на краю, но этого оказалось мало. Чтобы не впасть в отчаяние, нужно было куда больше сил, чем он в себе ощущал, и куда больше решимости. На какое-то время, последовав совету доктора Каррадори, Марко пустился во все тяжкие, заботясь лишь о Мирайдзин и о том, чтобы отхватить от немногих остатков жизни кусок побольше. Разумеется, при таком подходе образцовой няньки из него не вышло – ещё бы, если играть ночи напролёт, пока малышка спит в своём гамаке, – но игра помогла ему сделать решающий шаг, то есть понять.
Да, отказ от баснословного куша, доставшегося Марко Каррере за покерным столом после кровавой битвы с его другом Дами-Тамбурини, иначе как озарением не объяснишь. Выходит, именно тогда и настало время для вопросов – в том числе самых мучительных, – а значит, время довериться самому важному из шестёрки верных слуг: