Сандро Веронези – Колибри (страница 41)
– Взгляни на меня, – говорит Неназываемый, – и постарайся понять. Не играй сегодня. Поезжай домой. Как друг тебя прошу.
И он снова улыбается, на сей раз шире, демонстрируя при этом арсенал кривых жёлтых зубов.
На долгий, почти бесконечный миг Марко Каррера входит в ступор, поскольку мозг его пытается одновременно обработать несколько взаимоисключающих импульсов, которые в итоге блокируют друг друга. Отнестись к предупреждению со всей серьёзностью и немедленно уйти, даже не поинтересовавшись причиной, а просто сопоставив этот запрет с другим тревожным сигналом, посланным ему болезнью Мирайдзин? Сперва уточнить обстоятельства столь театрального появления: зачем, в каком качестве, с какой целью? Извиниться, пускай и с опозданием на тридцать семь лет? Или, может, возмутиться и послать куда подальше, как требует сделать клокочущая в груди ярость, – и кстати, если на то пошло, в чём причина этой ярости, да ещё столь внезапной? В том, что слова Неназываемого попахивают не дружеским советом, а мафиозной разборкой? Или попросту в том, что, причинив кому-то боль, начинаешь этого кого-то ненавидеть (ты – его) и становишься нетерпимым ко всему, что он делает?
– Слушай, Дуччо, – говорит он наконец, изо всех сил стараясь не кипятиться, – я езжу сюда играть каждую неделю. Я знаю, где я, знаю каждого игрока, я здесь как дома. И что же? Вдруг откуда ни возьмись возникаешь ты и требуешь, чтобы я ушёл? С каких пирогов? Где, спрашивается, ты пропадал всё это время? Что делал? Зачем явился? Что это за обноски?
Многократно отражаясь в зеркалах, чёрное облачение Неназываемого с каждым его движением будто рассыпается на тысячи осколков. Ни дать ни взять гробовщик, думает Марко. А то и могильщик.
– Я здесь по работе, – отвечает Неназываемый. – А это моя униформа. Природа сделала меня уродом, и это полезно для дела, но для пущего эффекта я должен выглядеть ещё более отталкивающим, так что одежда – основа основ.
– Ты о чём вообще? Какая ещё работа?
Неназываемый на миг запрокидывает голову, вглядываясь куда-то вдаль, и Марко снова видит в нем мальчишку по прозвищу Близзард, выигравшего некогда слалом в Абетоне. А может, и нет, может, ему это только кажется.
– В общем, – тяжко вздыхает Неназываемый, – как ты знаешь, я приношу несчастье. Несчастье для всех, кроме тех, кто рядом со мной, – это ведь ты тоже знаешь, правда? Как там было... Теория глаза бури, вот... Ну, а поскольку в один прекрасный день моя известность стала, скажем так, довольно широкой, я решил, что раз не могу её избежать, хотя бы воспользуюсь плодами.
– В каком смысле?
– В том, что теперь я этим зарабатываю.
– То есть...
– То есть навожу порчу, сглаз. За деньги, разумеется. Зря смеёшься: как раз сегодня один из твоих дружков нанял меня сглазить этого Аммоку, то есть тебя.
– Что... что за дичь? – заикаясь, бормочет Марко Каррера, с трудом скрывая изумление.
– Марко, я сейчас в Неаполе обитаю, понимаешь? Всё равно что быть тореадором в Севилье. Люди указывают мне цель и платят за сглаз. Уж сколько лет этим занимаюсь, и ни разу не было, чтобы не подействовало. Ни разу. Работы полно: что ни день, куда-то еду, то в центр, то за город. Игра, бизнес, любовь, спорт, семейные ссоры: я – просто маяк, который указывает, на кого вывалить мешок всякой дряни. И уж поверь мне, сегодня утром я сел в самолёт именно ради того, чтобы вывалить её на некого Аммоку. «Заставь его плакать» – вот с такой формулировкой. И бабок твой дружок отвалил целую кучу.
– Какой ещё дружок?
– Ну, твой дружок. Хозяин дома.
– Но... зачем? Мы ведь и правда друзья. С чего бы ему желать мне зла?
– Слушай, я не спрашиваю клиентов, с чего бы им хотеть того, чего они хотят. Почём мне знать, что там у него в башке: вернусь завтра утром в Неаполь и забуду, как звали. Если тебе интересно моё мнение, так он чокнутый, только не из тех, кто пальцы на руке пересчитывает и получает три. Другого типа заскок. Но это я так, походя, я ведь его не особо знаю, могу и ошибаться. Но точно знаю, что он хочет увидеть твои слёзы, и потому повторяю: поезжай домой. Аванс у меня в кармане, больше я не возьму, никто не пострадает.
А в голове Марко Карреры всё отчётливее прорывается сквозь ступор именно та реакция, которой он добивается и которой в конце концов добьётся. Уровень адреналина, ещё с утра слегка повышенный в предвкушении вечера у Дами-Тамбурини, и не думает снижаться – напротив, подскакивает до запредельных высот. Но пока у этой реакции нет языка, нет слов. И Марко молчит.
– Давай! Чего ты ждёшь? – гнёт свою линию Неназываемый. – Мало тебе несчастий? Мать мне всё про тебя рассказала! Поезжай домой!
– Твоя мать жива? – вскидывается Марко.
– Ну да.
– Сколько же ей лет?
– Девяносто два.
– И как она?
Неназываемый кривится; это выражение трудно истолковать, поскольку следом на его изборождённом морщинами лице вдруг возникает нелепая ухмылка. Нелепая – и горькая.
– Неплохо, – отвечает он, – но уж, конечно, не моими стараниями. Запустил я дела. Там мои двоюродные братцы – молодцы, ухаживают: на наследство нацелились. Подмазываются, суетятся, пупки надрывают, холят-лелеют пуще родной мамаши, давным-давно откинувшей копыта в полном одиночестве в какой-то лечебнице. И не знают, что наследство, считай, у них в кармане, я-то ведь не претендую: знали бы – небось, уже бы крысиного яда старушке подсыпали. Вот так я о матери забочусь: даю братцам понять, что придётся им её до самой смерти с ног до головы вылизывать, если хотят меня из завещания исключить, – Неназываемый вздыхает, и ухмылка пропадает так же внезапно, как возникла. – Как видишь, мать все эти годы исправно мне о тебе рассказывала, в курсе меня держала. Переживала. Поезжай домой.
И тут Марко Каррера вдруг понимает, что вызывает в людях сочувствие. Раньше он ни о чём подобном не думал: вернувшись туда, где прошло его детство, встречаясь со старыми приятелями, вращаясь в прежних спортивных кругах, он никогда и никому не рассказывал о своих бедах, прошлых и настоящих. Ирена, Марина, Адель: он никому не плакался, крепился, он продолжал жить – и теперь вдруг осознает, что за ним тянется история, способная вызвать сочувствие даже у Неназываемого со всей его нелюдимостью. И это осознание помогает ему найти нужные слова.
– Слушай, Дуччо, – контратакует он, – спасибо, что предупредил, но только домой я не поеду. Я ведь не верю, что ты приносишь несчастье, – никогда не верил и ругался до хрипоты с теми, кто это утверждал. Да, признаю, много лет назад я совершил ошибку, всего одну, но безумно тяжкую – потому что был тогда слишком потрясён, глуп и одинок, – и, как ты, разумеется, уже понял, по сей день расплачиваюсь за последствия. Прошу, прости меня: клянусь, если бы можно было отмотать время назад, я ни за что бы её не повторил. Но даже и тогда я не верил в эту чушь. Кроме того, я ведь обязан тебе жизнью, как мне тебя бояться? И если ты говоришь, что Дами-Тамбурини, мой друг, а также партнёр по теннисным турнирам, который только по этой причине за последние годы сподобился одержать несколько побед, занимающих его, похоже, куда больше всего прочего, не бросается, как говорила мама, целовать следы моих ног, а нанимает тебя, чтобы заставить меня плакать... что ж, тогда я, пожалуй, пойду сыграю: сам знаешь, если дела и так ни к чёрту...
Теперь уже Неназываемый не может скрыть удивления. Видимо, за эти бог знает сколько лет он успел отвыкнуть от того, чтобы в него
– Кстати, – продолжает Марко, – проболтавшись, зачем приехал, ты дал мне огромную фору, и я намерен ею воспользоваться. А вообще, раз уж речь зашла об удаче и неудаче, давай-ка я тебе кое-что покажу. Пойдём.
И выйдя из уборной, он направляется к кабинету боли, где прикладывает палец к губам, призывая не шуметь, и осторожно поворачивает ручку. Затем впускает Неназываемого, прокрадывается сам и ещё более осторожно закрывает дверь. Девочка спит, свесив из гамака руку. Марко поднимает её, кладёт малышке на грудь и касается губами лба, который в тот же миг покрывается капельками пота.
– Моя внучка, – шепчет он, – её зовут Мирайдзин. Ей сейчас пять с половиной. Куда я, туда и она. Всегда и везде. Вот из-за этого гамака, в котором она спит, меня и зовут Ханмокку. Видишь? На складном каркасе. Это мой друг тебе рассказал?
– Нет...
– Ну вот... – Марко в последний раз целует девичий лоб, потом отходит к двери, и они совершенно бесшумно выходят из кабинета. – Повторюсь, – говорит он, прикрыв дверь, – я не суеверен, но если бы кто-то в мире и мог приносить удачу или неудачу, клянусь, против этого ребёнка у него не было бы ни единого шанса. И она здесь, со мной, защищает меня. Так что, может, это тебе лучше домой поехать? Не хотелось бы выставлять тебя в дурном свете, портить твою репутацию, понимаешь?
Марко улыбается. Они с Неназываемым – ровесники, они были лучшими друзьями, когда его ещё звали Колибри, вместе гоняли на лыжах, целыми днями слушали восхитительную музыку, ведь шедевры тогда выходили чуть ли не каждую неделю, ставили на бегах, играли в рулетку, в кости, в покер, исколесили пол-Европы в поисках борделей и казино. Им определённо есть чем похвастать.