Сандро Веронези – Колибри (страница 40)

Каждый день нас задевают сотни чужих взглядов. Сами мы, в свою очередь, тоже задеваем взглядом сотни людей. В большинстве случаев на это никто не обращает внимания: мы не замечаем, что на нас кто-то смотрит, другие не замечают, что на них смотрим мы. Поскольку ничего особенного не происходит, эти взгляды не влекут за собой последствий – но разве у нас есть повод считать их менее весомыми, чем те, о которых я упоминал ранее? Более того: неужели мы абсолютно уверены, что безответные взгляды последствий не имеют? На свете есть те, кто влюбляется в человека, которого ежедневно видит из окна проходящим по улице. Есть те, кому жизнь не мила без обожаемого телеведущего или телеведущей. Нет, не бывает более или менее весомых взглядов: любой взгляд в тот момент, когда он брошен, – уже вмешательство, и последствия определяет только стечение обстоятельств, то есть чистая случайность.

Впрочем, речь идёт почти исключительно о последствиях эмоциональных. Возьмём, к примеру, того заправщика. Допустим, он не отворачивается, да ещё так демонстративно, а, скажем, напротив, не отрываясь смотрит на мои пальцы, пока я набираю ПИН-код; или даже, вместо того чтобы глядеть в поля, уставился мне в лицо; конечно, я бы забеспокоился, и моя реакция, независимо от того, сдержался бы я или нет, весьма напоминала бы реакцию Принса в случае с сотрудником журнала: какого чёрта этот тип на меня пялится? И хотя я вряд ли решу, что он пытается запомнить мой ПИН-код и воспользоваться потом клонированной картой, дискомфорт я определённо почувствую. Этот случай доказывает, что взгляд – оружие очень мощное, способное вызвать эмоциональное потрясение, даже если брошен он вовсе не для того, чтобы такое потрясение произвести. Кому не случалось почувствовать себя униженным, когда человек, с которым Вы говорите, вдруг посматривает на часы? Что меняет взгляды людей, делает их более или менее терпимыми, так это качество внимания, которое они привлекают. Вот на обочине шоссе застыла машина, а рядом стоит какой-то парень; мы пролетаем мимо на скорости сто тридцать километров в час и в мгновение ока понимаем, что он справляет малую нужду. Возможно, это серьёзный, уважаемый, респектабельный и совершенно вменяемый человек: однако, не совладав с нестерпимыми позывами, он просто вынужден был совершить этот – скажем так – социально неприемлемый поступок. «А, к чёрту, – должно быть, сказал он мысленно, – лучше так, чем под себя». Но ни за что на свете он не стал бы делать то, на что решился, глядя нам, проезжающим мимо, в лицо. Он стоит спиной, обнуляя своё к нам внимание, и тем самым сводит на нет влияние, которое наши взгляды могли бы на него оказать. Спереди, сзади – для нас это по сути мало что меняет, мы вряд ли его узнаем, но для него самого меняется всё. А значит, самое весомое из происходящих в этот момент действий – не его мочеиспускание на свежем воздухе, а то, что мы видим, как он это делает. Если же мы не позволим ему повернуться к нам спиной, самым весомым действием станет то, что он увидит нас, наблюдающих за ним. Никакой пассивности.

«Я – то, что я вижу», – сказал однажды Александр Голлан: будучи художником, он, разумеется, ориентирует эту идентичность в ту же сторону, куда движется его взгляд; но и Кейт Мосс могла бы прийти к своей идентичности тем же путём, всего лишь изменив направление движения и заявив: «Я – то, что видят во мне другие». Инструмент, при помощи которого бытие утверждает себя, остаётся прежним – взгляд. С другой стороны, электронный глаз автоматических устройств – невинных по определению – уже успел стать идеальным вместилищем ответственности самого серьёзного рода. Наводчик американских ВВС Томас Фереби на «Эноле Гэй» определил момент сброса атомной бомбы на Хиросиму, воспользовавшись собственными глазами; и всего через несколько мгновений эти глаза увидели чудовищный гриб, поднявшийся над местом взрыва. Следовательно, мы имеем дело с личным вмешательством. Сегодня же американцы применяют беспилотные бомбардировщики, так называемые дроны, которые сбрасывают бомбы по команде управляющего ими алгоритма. Ни единого непосредственного взгляда, никакого личного вмешательства, никто не виноват.

И наконец, есть ещё созерцание, самый творческий и мистифицирующий эстетический акт. Сейчас, например, Мирайдзин всё-таки уснула, а я, вместо того чтобы дочитать свои эсэмэски, созерцаю её: и пусть она всего лишь ребёнок, обыкновенный спящий ребёнок, но мой взгляд превращает её в самый прекрасный объект на свете.

Волки не задирают невезучих (2016)

Первая подача – в аут: Дракон знакомит его с новым гостем (Близзард, это Ханмокку; Ханмокку, это Близзард; очень приятно, мне тоже), и Марко Каррера, не задумываясь, пожимает ему руку. Потом коротко улыбается и идёт дальше: он несколько рассеян, поскольку размышляет сейчас о своём поведении и даже – вероятно – о глубине своего падения, ведь температура у Мирайдзин подскочила до тридцати восьми, а он, невзирая на это, снова приехал играть. Но сегодня особенный день, 29 февраля, и Марко Каррера попросту не мог удержаться. Нет, он не суеверен, однако необычные числа и даты его вдохновляют, а уж в день, который случается только раз в четыре года, сыграть определённо стоит. Вот он и приехал. В конце концов, температура, бывает, поднимается и выше тридцати восьми, а малышка, похоже, переносит её спокойно. Он дал ей парацетамол, посчитав, что в худшем случае, если жар снова вернётся, всегда сможет добраться до больницы в Сиене. Однако пока всё идёт гладко: девочка, как обычно, уснула в машине, проспав всю дорогу от Флоренции до Вико-Альто и проснувшись, тоже как обычно, когда они подъехали к вилле, будто специально, чтобы удобнее было её вынести – в чём Марко, как обычно, помог дворецкий Дами-Тамбурини, гигант-филиппинец Мануэль, ожидавший в конце подъездной дорожки; и, как обычно, снова уснула, едва успев улечься в гамак, разложенный, как обычно, в «кабинете боли», названном так, поскольку именно в этом кабинете один из предков Дами-Тамбурини, Франческо Саверио, виконт Таламоне, создавал свой интимный дневник, как раз под названием «Боль», в котором описывал жестокие страдания, причинённые ему изменой жены Луиджины. В общем, всё идёт как обычно, что, правда, не отменяет ни жара у малышки, ни размышлений Марко Карреры о глубине своего падения. Вот почему, когда Дами-Тамбурини представляет ему Неназываемого, Марко поначалу не обращает на того внимания. Потом взгляд его вдруг снова останавливается на измождённом – кожа да кости – мужчине, по-прежнему стоящем в дальнем конце зала, рядом с хозяином дома, и, не узнав его вблизи, Марко узнает его издали, заодно припомнив и прозвище Близзард, на которое поначалу тоже не обратил внимания. Не веря своим глазам, он разворачивается и спешит обратно, а Неназываемый, напротив, сразу его узнав, вскидывает голову и, улыбаясь, ждёт.

– Как ты... – бормочет Марко, но тот перебивает:

– Не подскажете, где здесь уборная? – и, взяв Марко за руку, увлекает подальше от занятого гостями Дами-Тамбурини.

Они выходят из зала, и Марко Каррера обнаруживает, что действительно направляется в сторону уборной. Всё ещё потрясённый, он разглядывает бывшего друга – которого даже не узнал, когда тот возник из небытия спустя столько лет, – и чувства его в смятении: юноша, почти сорок лет назад спасший ему жизнь, теперь больше напоминает ходячую старую вешалку. Костюм на нём заношен до дыр, побелевшие волосы торчат, как у чокнутого профессора, сутулая спина изогнулась вопросительным знаком, лицо покрыто язвами, зубы жёлтые, а по шее, будто щупальца, змеятся татуировки – настолько, если можно так выразиться, дурного вкуса, словно их нанесли насильно.

И всё же он улыбается.

– Дуччо... – выдавливает Марко.

Юноша, которого он почти сорок лет назад предал, опозорил и практически заставил исчезнуть, по крайней мере из своей жизни, что вызвало тогда мучительное чувство вины, протянувшее, правда, не слишком долго, через два года, после смерти Ирены, канув на дно вместе со всем прочим и так никогда больше и не всплыв на поверхность, или, вернее, так надёжно похороненное под грузом других обрушившихся на Марко несчастий, что в течение нескольких десятков лет, вплоть до наступившего всего пару минут назад момента, в его памяти попросту не находилось места для этого чувства вины или, если на то пошло, для самого Неназываемого. И теперь, обнаружив его прямо перед собой, такого дряхлого, измождённого, Марко не понимает, как мог не думать о нём каждый день, как мог забыть. Отчего так вышло?

– Значит, ты и есть Аммоку? – перебивает Неназываемый.

– Ну да, – отвечает Марко, – но ка...

– Тогда поезжай домой. Сейчас же.

Говорит он с явным усилием, словно у него повреждён язык: впрочем, и сам его вид вполне может быть вызван последствиями какой-нибудь болезни.

– Слышишь? – переспрашивает он. – Не стоит тебе сегодня играть.

Из-за проблем с дикцией, которые ему приходится преодолевать, эти слова почему-то кажутся более весомыми, сочными.

– Это ещё почему? – возмущается Марко Каррера.

Они наконец входят в уборную, и зеркала на стенах разом увеличивают количество собеседников до бесконечности.