Сандро Веронези – Колибри (страница 36)
– Немецкого я не знаю, но они же должны говорить по-английски, правда? Он ведь пилот гражданской авиации, значит, точно говорит. Если Вы не против, я этим займусь и всех оповещу, так что не беспокойтесь.
– Да нет, ну как же? Вы же на Лампедузе, Вам работать нужно! Я думал, может, адвокат или какой-то поверенный, у Вас хотел только совета спросить...
– Слушайте, я хоть и прилетел сегодня, но к работе, по правде сказать, должен приступить только через неделю. Просто в Риме мне скучно, делать нечего, а в такой горячей точке занятие всегда найдётся, да и выжившие после кораблекрушения ещё здесь. Но если Вы дадите мне вводные, я завтра же сяду в самолёт, полечу в Палермо, оттуда в Мюнхен и поговорю со всеми этими людьми. Поверьте, никакой адвокат лучше меня не справится.
– Вы слишком добры... Даже и не знаю, как...
– В конце концов, заботиться о людях с хрупкой психикой, попавших в чрезвычайные обстоятельства, – моя работа.
– Обстоятельства и впрямь чрезвычайные.
– А главное, налицо хрупкость психики.
– Вот уж точно. Марина... ну, такая, какая есть, Грета – ещё совсем ребёнок...
– Я не их имел в виду.
– А кого же тогда?
– Вас, доктор Каррера, Вас. Сейчас Вы должны думать о себе и только о себе. И это нежелание заниматься кем-то ещё – оно абсолютно справедливо, понимаете?
– Да...
– Я это Вам говорю не только как психиатр, но и как друг, если позволите. Сейчас Вам не стоит думать ни о ком, кроме себя.
– И малышки.
– Нет, доктор Каррера! Не надо валить всё в одну кучу! В опасности сейчас именно Вы! То, что с Вами случилось, ужасно, и оправиться будет непросто. Вам не о других сейчас нужно думать, а о себе! Слышали инструктаж в самолёте на случае аварии: что нужно делать с кислородными масками?
– Сперва надеть на себя, потом на ребёнка...
– Совершенно верно. Вот Вы сказали, что не будь у Вас внучки, уже бы утопились. А я ответил: тогда хорошо, что она есть. Значит, камень на шею – не вариант. Вы не можете уйти, не можете покончить с собой. Не можете, потому что малышка Вас держит. Как, кстати, её зовут?
– Мирайдзин.
– Простите?
– Мирай-дзин. Это по-японски.
– Мирай-дзин. Прекрасно.
– Переводится как «новый человек», «человек будущего». «Человек», потому что Адель не хотела выяснять пол заранее, хотя была уверена, что мальчик.
– Понимаю. Но девочка – это ведь тоже хорошо?
– О, ещё как. И она такая женственная – в смысле, Мирайдзин. Совсем ещё малышка, но, чёрт возьми, верите ли, уже настоящая женщина...
– Верю, верю.
– Такие, знаете ли, манеры...
– ...
– Ох, простите, я Вас перебил. Так что Вы говорили?
– Я говорил, что сейчас Вам нужно позаботиться о себе и придумать, как заставить себя хотя бы с постели по утрам вставать.
– Ну, это же ради Мирайдзин...
– Нет! Так Вы – словно лист на ветру. Желание жить нужно найти внутри себя. Только тогда Вы в самом деле сможете позаботиться о внучке. Знаете, дети в некотором смысле не от мира сего: лучше воспринимают то, о чём люди молчат, чем то, о чём говорят. Станете заботиться о Мирайдзин, пока в сердце пустота, – передадите эту пустоту ей. Если же постараетесь эту пустоту заполнить, не важно, преуспеете или нет, хватит и самой
– Нет...
– Над их желаниями, их радостями. Потому что желания и радости способны пережить даже самую чудовищную катастрофу. Мы сами от них отказываемся: погружаясь в траур, отвергаем даже собственное либидо, хотя именно оно и может стать нашим спасением. Любишь погонять в футбол? Так гоняй! Любишь гулять по взморью, есть майонез ложками, красить ногти, ловить ящериц, петь? Давай! И пусть это не решит ни единой твоей проблемы – но ведь и не усугубит их, а тело тем временем сможет потихоньку избавиться от гнетущей боли, которая в противном случае попросту его прикончит.
– Ну, а мне-то в итоге что делать?
– Не знаю, это вопрос сложный, так по телефону не скажешь. Но по сути, главное – помнить, что Ваша психика сейчас очень хрупка, что ей постоянно грозит опасность. И нужно попытаться спасти от катастрофы всё, что Вы любите. Вы в теннис ещё играете?
– Да.
– Так же хорошо, как в детстве?
– В целом да, стараюсь.
– Тогда играйте в теннис. Например.
– Ну да! А Мирайдзин? Её я ни с кем не оставлю, ясно? Даже ради тенниса. Не желаю больше вверять судьбу тех, кого люблю, в руки всех этих сёрферов, альпинистов, нянек...
– Полностью с Вами согласен, это вполне объяснимо. Но ведь никто не запрещает Вам брать её с собой, когда идёте играть.
– Значит, вот что мне нужно, чтобы вернуть волю к жизни? Пойти поиграть в теннис, взяв с собой Мирайдзин?
– А я и не утверждаю, что это вернёт Вам волю к жизни. Скорее наоборот, не вернёт. Но жить Вы, тем не менее, будете. И по-прежнему будете делать то, что из-за траура могли бы отвергнуть, поскольку это доставляет Вам радость.
– Знаете, мой отец был заядлым любителем фантастики, собрал почти полную коллекцию романов «Урании», от № 1 до № 899. Буквально помешался на них: всего четырёх выпусков не хватает. Но с 1981 года, когда погибла моя сестра Ирена, и до самой своей смерти восемь лет назад, больше ни одного не купил и не прочёл.
– Вот-вот! Именно этого я и прошу не делать. Вы лучше меня знаете, что Вам нравится: так дайте себе волю, не наказывайте себя. И малышку берите с собой: сможете присматривать за ней, пока занимаетесь любимым делом. Другого пути нет. Конечно, лучше бы рядом кто-то был, наблюдал, но, насколько я помню, нашего брата психиатра Вы не слишком-то жалуете.
– Психоаналитика. Эти психоаналитики возле меня роились, сколько я себя помню, вот только все вокруг как страдали, так и продолжали страдать, а виноват в итоге оказывался я. В общем, это на психоаналитиков у меня зуб, а против психиатров я ничего не имею.
– Да и против психоаналитиков тоже, раз уж меня слушаете. Но сейчас в любом случае не время проявлять характер. Не желаете довериться кому-нибудь из моих коллег – ради бога, справляйтесь сами. Но главное – первым делом думать о себе. Надеть кислородную маску. Дышать. Выжить.
– Спасибо за совет. Постараюсь ему следовать.
– Берегите себя. А мне пришлите эсэмэской имена и контакты тех, с кем нужно связаться в Германии, я хочу вылететь первым же утренним рейсом.
– Вы меня до глубины души растрогали, доктор Каррадори. Правда.
– Как я уже говорил, это моя работа.
– Я как раз хотел сказать, что намерен её оплатить.
– И думать забудьте, доктор Каррера. Я имел в виду, что знаю, как это делать.
– Ну, хотя бы расходы позвольте...
– Расслабьтесь, я годами не плачу за билеты на самолёт. Один раз меня точно не разорит.
– Не знаю, что и сказать, доктор. Я очень тронут.
– Ну так и не говорите ничего. Зато я знаю, что сказать пилоту, девочке и даже коллеге из клиники. Вот только Ваша бывшая жена... чтобы подобрать для неё нужные слова, мне нужно сперва разобраться с вашими отношениями.
– Что Вы имеете в виду?
– Скажем, вдруг она выразит желание приехать в Италию на похороны: готовы ли Вы снова с ней увидеться, может, предложить ей у Вас остановиться?
– Сомневаюсь, что она в состоянии путешествовать, доктор Каррадори. Думаю, она для этого недостаточно самостоятельна.
– Понимаю, но мало ли... По опыту я знаю, что определённого рода потрясения могут в некоторых случаях вызывать временную приостановку инвалидизирующего синдрома, что, разумеется, не является выздоровлением, но устраняет, здесь и сейчас, физические симптомы, которые он, этот синдром, вызывает.
– Я ничего не имею против того, чтобы она у меня пожила.
– А что касается малышки, Мирай-дзин... Как считаете, не могли бы Вы время от времени приезжать вместе с ней в эту клинику, как и планировала Ваша дочь? Понимаю, говорить об этом сейчас преждевременно, но рано или поздно вопрос возникнет.
– Думаю, да, смогу.
– Разумеется, когда немного оправитесь. А пока послушайте меня и сосредоточьтесь на кислородной маске.