Сандро Веронези – Колибри (страница 38)

Первым делом Каррадори взял на себя задачу известить о трагедии мать Адели, свою бывшую пациентку, для чего отправился в клинику в Верхней Баварии, где та проходила лечение; а сообщив эту ужасную новость, смог вернуть её доверие, которым пользовался пятнадцатью годами ранее, растрогать (поскольку болезнь выражалась, в том числе, в проявлении показного безразличия к любым раздражителям) и, главное, соблюсти золотое правило терапии посттравматического стрессового расстройства, предписывающее вызывать у переживших его преобладание взаимной привязанности над любым другим душевным состоянием. Итак, благодаря вмешательству доктора Каррадори Марина и Марко возобновили отношения, которых после расставания не поддерживали. Доктор, разумеется, знал, что подобное вмешательство в жизнь людей, столь близких к психологическому надлому, чревато рисками, но тот факт, что в конечном итоге такой подход, выражаясь не слишком профессиональным языком, сработал, его не удивил: срабатывало на популяциях, пострадавших от крупных стихийных бедствий, – должно сработать и в сравнительно небольших личных трагедиях. Впрочем, для него это тоже стало облегчением, поскольку доказало, что теории, которым он посвятил свою жизнь, всё-таки имеют под собой некоторые основания.

В целом случившееся можно описать так: бывает, трагедия разрывает скрепляющие семью узы, что неотвратимо приводит её к гибели, но если семья уже распалась, та же трагедия может иметь эффект прямо противоположный и сблизить выживших, несмотря на долгие годы ожесточённых сражений, тяжких ранений, отчуждения и пренебрежения. Вспоминается ещё теория о камне, брошенном в воду: на ровной водной глади он вызывает волнение, бурные же воды, напротив, успокаивает.

Таким образом, Марко и Марина снова начали видеться – ради внучки, конечно. Время от времени Марко возил малышку в немецкую клинику и часами просиживал с ней, Мариной и Гретой, Марининой младшей дочерью, в палате или в саду, а иногда даже выводил их прогуляться в близлежащий парк. Злости по отношению к бывшей жене он больше не ощущал – только сочувствие к скромному существованию, которое она влачила, и к положению шакулы, которое разделяла с ним. Эти визиты были для него долгом, который он считал необходимым отдавать, – долгом, стойко и безропотно принятым его дочерью, пока та была жива, и теперь, словно в результате некой противоестественной процедуры наследования, отошедшим к нему.

Что касается второго поступка, то Марко Каррера получил в подарок гамак. Каррадори привёз его во Флоренцию, когда возвращался из первой поездки в Маринину клинику: японского производства, на складном каркасе, этот гамак можно было носить в чехле и за какую-нибудь пару минут установить практически в любом месте. Небольшой такой гамак. Детский. По телефону, услышав о смерти Адели, Каррадори посоветовал Марко сосредоточиться на занятиях, доставляющих радость, и не дать скорбным мыслям себя парализовать; что касается возражения Марко, оно позволило доктору увидеть в кромешной тьме проблеск света, поскольку оказалось не идеологическим («ничто в жизни меня больше не обрадует»), но сугубо практическим: тот решил, что впредь будет при малышке неотлучно и ни с кем её не оставит, а посвящать себя теннису (поскольку теннис оказался единственной радостью, которую Марко удалось с ходу придумать), имея на руках двухлетнюю девочку, за которой нужен глаз да глаз... Тогда Каррадори велел ему брать внучку с собой, всегда и везде, и этот совет был, разумеется, совершенно верным, но одно дело – дать его походя, по телефону, и совсем другое – объявиться на пороге с готовым решением.

На гамак доктор наткнулся, когда, гуляя по мюнхенскому аэропорту в ожидании посадки на рейс, забрёл в спортивный магазин, и какой-то первобытный инстинкт велел ему презентовать этот странный предмет Марко. Со скидкой, как «товар недели», он стоил всего 62,99 евро против обычных 104 и назывался ハンモック – или, в транслитерации по системе Хепбёрна, «Ханмокку», – что в переводе с японского как раз и означало «гамак». Их было множество, самых разных цветов и размеров, для взрослых и детей, а лёгкий стальной каркас запросто складывался в небольшой чехол размером более-менее с теннисную сумку. Каррадори прекрасно понимал, как ведёт себя человеческая психика под гнётом скорби, и знал, что победить эту скорбь можно, только одержав череду других побед – второстепенных, малозаметных, порой бессмысленных или даже чреватых опасными последствиями; потому-то инстинкт и подтолкнул его подарить гамак Марко Каррере, чтобы тот сделал из него оружие победы – если не над самой скорбью, то хотя бы над сакральностью её гнёта. Теперь, чем бы и когда бы Марко ни решил заняться, даже поздно вечером или ночью, ему не пришлось бы отказывать себе в этом ради сидения дома с малышкой: не желаешь доверять внучку няне – бери её с собой, в гамаке она может спать где угодно. Конечно, если бы он хоть на секунду задумался, то осознал бы всю бессмысленность подарка, поскольку, во-первых, для той же цели вполне подходили коляски, а во-вторых – что куда важнее, – поскольку проблема, которая требовала решения, и решения безотлагательного, была вовсе не в этом, а как раз в переполнявшем Марко отчаянии, в нежелании даже слышать о радостях жизни, – и оба они это прекрасно знали. Но именно потому, что оба они это знали и тем не менее сочли за благо сделать вид, будто решение сорвавшейся с губ Марко проблемы – что бы ни было тому виной: случайность, отстранённость, минутное выпадение из реальности, стыд или что-либо ещё, – и впрямь лежит в чисто практической плоскости, гамаку удалось создать пузырь, внутри которого Марко смог последовать совету Каррадори: потому что это был гамак, а гамаки вообще штука захватывающая; у него был складной каркас, а Марко даже не предполагал, что бывают гамаки на складных каркасах; к тому же он был японским, а ведь имя Мирайдзин тоже было японским, да и в тайне её зачатия наверняка крылось нечто японское. Короче говоря, гамак оказался чистым недоразумением (как, впрочем, и обычно: все эти развешанные в садах, беседках и даже спальнях гамаки – не более чем недоразумения), но именно этого недоразумения не хватало Марко Каррере для победы. А уж вдохновившись бесцеремонностью этого объекта, Марко и по отношению к собственной скорби смог поступить столь же бесцеремонно.

Что ж, теннис так теннис: турниры по всей Тоскане, сперва «кому за 50», потом «кому за 55» и парные «кому за 100 на двоих» против облысевших соперников детских лет, без судей, поздними вечерами. Марко ставил гамак у самого корта, а зимой – в надувном шатре, укладывал туда успевшую задремать в машине малышку, зимой укутывал в одеяло, и она спала, а он играл (и почти всегда выигрывал), потом собирал гамак и ехал домой с той же бесцеремонностью, с какой выходил на корт, зачастую с кубком в руках. Он был на слуху – как говорят во Флоренции о тех, кто пользуется некоторой известностью, – и да, ему было приятно это сознавать, но подобные радости не могли его спасти.

Со временем он снова стал участвовать в конференциях. Разумеется, надолго забросив науку, потеряв интерес к исследованиям и будучи в течение многих лет обычным офтальмологом, он уже не мог угнаться за новыми веяниями. Но у него оставались друзья – неврологи, психиатры, страстные любители искусства или музыки, – которые организовывали конференции по обмену опытом, и на этих мини-конференциях Марко Каррера по- прежнему мог услышать о чужих увлечениях и рассказать о своих: об офтальмологии, о фотографии, о животных. Собраться два-три раза в год, чтобы посмотреть других и показать себя, порассуждать на общие темы вроде косоглазия, полного преломления или образа коровы с обложки Atom Heart Mother^[30], снова подняться на трибуну, чтобы представить свой доклад собравшимся во Флоренции, в Прато, в Кьянчано-Терме, ему было очень приятно. Малышку Марко брал с собой даже на дневные заседания, бесцеремонно заявляя о необходимости её присутствия и раскладывая гамак прямо в первом ряду (хотя в таких случаях она предпочитала не спать, а сидеть рядом с ним), слушал чужие доклады, выступал сам, а потом опять-таки собирал гамак и ехал домой, пропуская аперитив и званый ужин. Естественность, с которой он, с этим своим гамаком, соглашался даже быть на слуху, лишь бы не бросать Мирайдзин, выглядела нарушением всех мыслимых и немыслимых правил, зато придавала эросу – как выразился бы Каррадори – сил противостоять гнёту скорби. Впрочем, спасти его она тоже не могла.

Наконец, Марко Каррера снова увлёкся азартными играми: в этом как раз и была его настоящая победа, его спасение. Так уж получилось, что за всю жизнь он ещё не испытывал радости, сравнимой с радостью от игры, – радости, которую он, впрочем, уже давно и привычно приносил в жертву богу семьи. Но пришло время менять эти привычки. Страсть к игре тлела в нём долгие годы, и чтобы держаться от неё подальше, всякий раз приходилось прилагать немалые усилия. Удавалось, если честно, не очень: Марко всегда казалось, что эта страсть ждёт, погребённая под грудой куда более достойных вещей, которыми он до поры до времени предпочитал заниматься, но готовая в любой момент выбраться и продемонстрировать всем вокруг его, Марко, истинную сущность, – совсем как волчий вой в конце душераздирающей песни Джони Митчелл, которая сразу после выхода (а вышла она в конце семидесятых, когда мир ещё был молод) не понравилась никому, кроме него самого, причём именно по этой самой причине. Так бывало и в Риме, ещё в эпоху Марины, но с особой силой началось после возвращения во Флоренцию, где Марко благодаря теннису познакомился с отпрыском знатного сиенского семейства по имени Луиджи Дами-Тамбурини, который – большая, надо сказать, редкость – оказался вовсе не гол как сокол, а напротив, управлял богатым семейным наследием: выпускал вино под маркой «Брунелло ди Монтальчино», сдавал в аренду недвижимость от Флоренции до Сиены, имел неплохую прибыль с источника минеральной воды на горе Амиата и возглавлял небольшой семейный банк, а также связанный с ним фонд, специализирующийся на иконографии двадцатого века. Между прочим, именно этому фонду, который, как и сам банк, располагался вовсе не в Сиене, а во Флоренции, Марко Каррера передал в дар материнский фотоархив, разрешив таким образом проблему совершенно непомерных масштабов. Обеспечив такому человеку победу в парном разряде на одном из благотворительных турниров, Марко и получил приглашение на ужин на виллу в Вико-Альто, а когда их пара окончательно закрепилась в турнирных сетках «кому за 100 на двоих», приглашения стали ещё более частыми и регулярными. Адель была тогда ещё жива, и эти визиты её несколько тревожили, поскольку Дами-Тамбурини со своей знаменитой привычкой пару раз в месяц превращать дом в подпольный игорный притон тоже был на слуху; но Марко заверил её, что полученные им приглашения – назовём их приглашениями типа А – относились исключительно к роскошным приёмам, которые в лучшем случае отдавали масонством, а уж никак не азартными играми.