– Договорились, доктор. Огромное Вам спасибо.
– Что ж, тогда, пожалуйста, пришлите мне эсэмэской всё необходимое: адреса, имена, номера телефонов. А ещё лучше через WhatsApp: телефон здесь берёт хуже Интернета. Чем раньше сделаете, тем раньше стартую.
– Сейчас же отправлю, доктор Каррадори.
– Чудесно. Тогда завтра же и полечу.
– Спасибо, правда.
– Понимаете теперь, насколько Вы были правы, позвонив мне?
– Честно говоря, до меня только теперь доходит.
– Значит, Вы уже готовы надеть свою маску.
– Я ведь уже делал это однажды, доктор. Когда погибла моя сестра.
– Верно. А теперь сделаете снова.
– Ну, раз другого пути нет...
– Именно так. И ещё хочу... в общем, пожелать Вам всего доброго, если понимаете, о чём я.
– И Вам всего хорошего, доктор Каррадори.
– А хотите, на обратном пути из Мюнхена, если будет время, заскочу во Флоренцию? Отчитаюсь обо всём лично.
– Конечно, хочу! Но прошу, не стоит так...
– Я же сказал: если будет время. В конце концов, повторюсь, работа меня ждёт только через неделю.
– Что ж, согласен.
– Заодно с внучкой меня познакомите. Может, и пару матчей сыграем, а?
– В теннис?
– Я-то, конечно, почти не играю: так, удовольствия ради. С другой стороны, Вы и по молодости, пока я не бросил тренировки, раскатали меня 6-0 6-1.
– Да бросьте, это ж сорок лет назад было...
– Значит, берём малышку и идём играть. Окей?
– Окей!
– Тогда на сегодня я с Вами прощаюсь. Жду контактные данные.
– Сейчас же отправлю.
– До свидания, доктор Каррера.
– До свидания, доктор Каррадори. Спасибо за всё.
– Держитесь. И до скорого.
– До скорого.
Брабанти́ (2015)
Болгери, 19 августа 2015 г.
Дорогая Луиза,
сколько лет мы с тобой общаемся, и всякий раз у меня ощущение, что я говорю не только с тобой – то есть девушкой, которую любил с тех пор, как мне исполнилось двадцать, и которая со временем стала женщиной, матерью, а теперь даже и бабушкой. Нет, мне уже давно кажется, что в нашем разговоре помимо этой девушки или, по крайней мере, значительной её части, что по-прежнему живёт в тебе, участвует и кто-то третий, незнакомый. Точнее, если честно, я даже примерно представляю, с кем говорю: с твоим психоаналитиком – как там её зовут? Мадам Брикколи́, Стрипполи́? Знаешь, Луиза, стоит ей включиться, я сразу это замечаю. Я вообще легко распознаю голоса психоаналитиков, говорящих со мной устами людей, которых люблю. Имея с ними дело всю свою жизнь, отличаешь сразу.
Не скрою, то, что ты мне вчера, после стольких лет, сообщила о Джакомо, меня потрясло. Но куда хуже, намного, намного хуже, милая моя Луиза, было то, что ты сказала потом. Поскольку за твоей неспособностью откровенно рассказать мне о Джакомо я, пусть и с некоторым усилием, но всё же могу разглядеть девушку, которую люблю, а разглядев, сказать себе: «так уж вышло», – и принять это. Мне всё-таки пятьдесят шесть, случалось мириться с худшим. Но к величайшему моему удивлению, решившись наконец выложить всё начистоту (и да, представь себе, мой гнев в этой ситуации был вполне объясним), ты вместо извинений умудрилась выписать очередной невероятный пируэт, дабы от меня защититься, поскольку я, видите ли, стал вдруг опасностью, которой необходимо избежать, незваным гостем, которого следует поскорее выпроводить вон, прохиндеем, перекладывающим на других собственную вину. Это вовсе не тебя похоже. Зато похоже на неё, эту... как её там? Мадам Прополи́? Струффели́? Как же, блин, её зовут? Признайся: разве эта твоя тирада о героизме, то есть о моих геройских замашках, при помощи которых я манипулирую и подавляю всех, кто рядом, – не её рук дело?
Или скажешь, я ошибаюсь? А, Луиза?
Только я и в самом деле такой, всегда таким был, с самого детства: я ведь почти не изменился, и лучше тебя этого никто не знает. Что значит «геройские замашки»? Я что, вечно строю из себя героя? Ладно, допустим, но ведь так было всегда, это не новость. Каким был, таким и остался, ни единой новой черты – в этом меня как раз обвинить легко. Ты скучный, Марко, – вот как ты могла бы сказать ещё недавно, пусть даже обстоятельства с тех пор радикально изменились и теперь выясняется, что влачить по-настоящему скучное существование у меня и возможности-то никогда не было. К примеру, придётся заново обдумать достаточно приличный кусок своей жизни, переосмыслить его с самого начала в свете того, о чём ты мне за все эти годы, вплоть до вчерашнего дня, так и не рассказала.
Потому что я ведь тогда свалил на Джакомо всё, что случилось той проклятой ночью. Бросил обвинения прямо ему в лицо. Ирена была сама не своя, и это было заметно. За целое лето я упустил её из виду лишь раз, всего на один вечер – тот самый, когда пошёл на свидание с тобой; но Джакомо-то остался с Иреной, и я посчитал, что она в безопасности. Я ушёл из дома совершенно спокойно, ведь он был с ней. Вот почему я тогда его обвинил. У меня перед глазами до сих пор стоит лицо брата, побагровевшее, когда я назвал его трусом, заявил, что Ирена погибла из-за него. Да, я это сделал – и понимаю теперь, что совершил чудовищную ошибку, о которой буду сожалеть до конца своей жизни. А ведь знай я, что он тоже тебя любит, никогда бы так не поступил.
Нет, я понимаю, почему ты ничего не сказала мне тогда: тебе было пятнадцать, и всё казалось слишком серьёзным. Понимаю, почему молчала, пока наши пути не пересеклись снова: ты ведь переехала в Париж, и больше мы не виделись, как ты могла сказать? Но дальше, Луиза, я перестаю понимать. Почему ты даже не упомянула об этом, когда мы снова начали встречаться? За долгие годы – почему? Хочешь, составлю тебе список подходящих случаев, когда это можно было сделать? Десятки, сотни моментов, навсегда врезавшихся в мою память, а ведь ты тогда была уже не наивной девчонкой, ты была женщиной с двумя детьми, готовой принять на себя всю тяжесть развода, и могла мне рассказать: так почему же не рассказала? Почему позволяла мне верить, что Джакомо убегает от меня, хотя убегал-то он от тебя?
Когда всё пошло наперекосяк – разводы, переезды, вместе, не вместе, – да, я понимаю, эти годы были не лучшей возможностью для разговора. Но боже правый, потом, когда мы снова стали писать друг другу, когда умирали мои родители, да и Джакомо снова появился на горизонте: почему ты не сказала мне тогда, почему хотя бы не написала? Или когда они умерли, и ты приезжала на мамины похороны, и там был Джакомо, и я ещё провожал вас двоих в аэропорт: почему? А тем летом? Почему ты ничего мне не сказала за все три дня, что мы провели в Лондоне? Джакомо тогда снова исчез, и меня это снова задело. Так почему же в том сказочном номере в отеле «Лэнгхэм» ты не упомянула, что он не приехал на папины похороны лишь потому, что боялся снова тебя увидеть? А в августе, в Болгери, когда ты вернулась с Кастелоризона и мы прожили остаток лета вместе? Почему ты ничего не сказала, даже когда мы вдвоём, ты и я, развеивали над морем, над Омутищем, смешанный прах мамы с папой и отсутствие Джакомо казалось мне столь чудовищным? Почему не сказала – там, на катамаране доктора Зильбермана, пока пепел летел в закат, – что Джакомо с самого начала был в тебя влюблён? Что в этом и была настоящая причина его бегства? И что, хотя он ни разу не ответил на электронные письма, которые я упорно слал ему год за годом в надежде на прощение, тебе он писал? Так почему же, встречаясь со мной как минимум каждый август в Болгери, ты до сих пор не нашла возможности всё мне рассказать? Просто отвести поутру в сторону, как ты это сделала вчера, и сообщить то, о чём так долго молчала?
А главное, учитывая, как трудно мне было научиться жить с этим чувством вины: почему вчера утром ты всё-таки отвела меня в сторону и рассказала? По какой такой извращённой причине вынуждаешь меня переосмыслить разрыв с братом именно сейчас, после всего, что со мной случилось? И не так важно даже, злюсь я или нет, вчера я спросил тебя только об одном: почему-ты-говоришь-мне-это-сейчас?
Не знаешь, что ответить? Пустяки, ведь на твою защиту тотчас же бросается мадам как-там-её-зовут, Браччоли́, Кроканти́ – я прав? Да как он вообще смеет тебя обвинять и чем-то там возмущаться? От него, его жалкой семейки да никчёмной жизни и без того одни беды: как ему не стыдно жаловаться, этому герою с его геройскими замашками, считающему, на секундочку, что и все вокруг должны быть непогрешимыми?
Или я ошибаюсь? А, Луиза?
Не вините себя, синьора, не считайте себя виноватой, Вы – жертва, Вам было всего пятнадцать, эта семейка разрушила Вашу жизнь: что, разве не это она тебе говорила?
Брабанти́ – вот как её зовут. Мадам Брабанти́.
Знаешь, я тут подсчитал, и оказалось, что мы расставались чаще, чем сходились, – на один раз, но больше. Клянусь. Так что чисто технически произносить это слово мне нет необходимости, но через час я отвезу тебя в аэропорт, мы обнимемся, а потом я всё-таки тебе его скажу и, кажется, на сей раз возврата не будет:
прощай.
Марко
Быть на слуху (2013)
На то, чтобы снова начать дышать ровно после Ирениной смерти, кое у кого из носивших фамилию Каррера ушли годы, другим же это и вовсе не удалось. Боль разрушила семью, которой они были, а смерть Адели тридцать один год спустя доказала, что распалось и само её ядро: прах Пробо и Летиции развеян над Тирренским морем, Марко и Джакомо не могут даже поговорить друг с другом – куда уж дальше. Впрочем, смерть эта, столь же чудовищная по сути, казалась как-то менее значительной – главным образом потому, что от её последствий страдал лишь Марко, которому пришлось пережить потерю дочери в одиночку, в то время как потерю Ирены переживала – и оказалась не в состоянии пережить – вся семья. Но на помощь пришёл доктор Каррадори, сменивший профиль психоаналитик, и двух его спасительных поступков оказалось достаточно, чтобы Марко выстоял, продолжил жить, пускай и той жизнью, которую сам никогда бы не выбрал.
