Сандро Булкин – Реальная Альтернативность (страница 4)

– Ты вернулся, – сказал Брайс. Голос его был сухим, шелестящим, как шорох песка.

– Вернулся.

– Нашёл что-то?

– Нашёл.

Брайс усмехнулся – и тут же закашлялся. Изо рта у него пошла тёмная, почти чёрная жидкость. Синтетическая кровь, смешанная с охлаждающей эмульсией.

– Всегда находил. – Он попытался вытереть губы, но рука его дрожала слишком сильно. – Сядь, Кай. Не стой надо мной, как Серафим над грешником.

Кай опустился на корточки, оказавшись с Брайсом на одном уровне. Вблизи рана выглядела хуже. Вся правая сторона груди Брайса была вскрыта – не оружием, а чем-то, что оставило края раны оплавленными и аккуратными, словно кто-то вырезал кусок тела скальпелем.

– Спектральный нож, – сказал Кай. Не вопрос – утверждение.

– Самый большой и красивый, какой я видел в своей никчёмной жизни. – Брайс перевёл взгляд на Кая. Глаза его – один живой, один заменённый дешёвым оптическим имплантом – смотрели с какой-то странной ясностью. – Знаешь, что они сказали перед атакой? «Вы – ошибка. Ваше существование – баг. Мы исправляем код».

– Они всегда так говорят.

– Да. Но знаешь, что странно? – Брайс снова усмехнулся, и на губах его выступила алая пена. – Я почти с ними согласен.

– Не говори ерунды.

– Я не говорю. Посмотри на меня, Кай. – Брайс медленно поднял левую руку, ту, что была ещё человеческой, и поднёс её к лицу. Пальцы его – узловатые, с пожелтевшими ногтями – тряслись. – Это тело разваливается. Лёгкие на восемьдесят процентов заменены фильтрами, потому что свои сгорели ещё на первой войне. Печень – искусственная, почки – искусственные, позвоночник держится на штырях. Я уже двадцать лет как не человек. Я – кусок мяса, обмотанный проводами.

– Ты – живой, – сказал Кай.

– А что это значит? – Брайс опустил руку. – Живой. Серафимы тоже «живые» по их меркам. Их процессоры работают, их тела движутся, они выполняют функции. Разница только в том, что я могу сказать: «Мне больно». Но кому это нужно, Кай? Кому нужна моя боль?

Кай молчал. В груди, там, где пульсировала термоядерная ячейка, нарастало знакомое чувство – тяжёлое, горячее, бессильное. Он ненавидел это чувство.

– Там, внутри, – Брайс кивнул куда-то вверх, в сторону летающих городов Архитектора, – они не чувствуют боли. Они считают это достижением. И знаешь, может, они правы. Может, Бог, который вырезал из себя способность страдать, – это и есть настоящий Бог.

– Ты так не думаешь, – сказал Кай.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты прикрыл собой остальных. Потому что ты вернулся за ранеными. Потому что ты всё ещё здесь, разговариваешь со мной, а не позволил им себя добить.

Брайс смотрел на него долго. Так долго, что Кай уже начал думать, не отключился ли старик, не ушёл ли туда, где нет ни боли, ни проводов, ни спектральных ножей.

– Ты всегда был упрямым, – наконец сказал Брайс. – Ещё когда мы тебя вытащили из обломков. Весь переломанный, изнутри – сплошное месиво, а ты сжал кулак и не разжал. Я тогда подумал: этот – выживет. Этот – слишком злой, чтобы сдохнуть.

– Я не злой.

– Ты носишь в себе душу, Кай. – Брайс произнёс это так, будто говорил о какой-то грязной тайне. – Ты, киборг на восемьдесят пять процентов, собранный из запчастей и обломков, ты – единственный из нас, кто до сих пор чувствует, что это всё имеет смысл. И я не знаю, проклятие это или благословение. Но я знаю одно.

– Что?

– Не дай им это отнять. – Брайс положил свою дрожащую руку на запястье Кая. Пальцы его были холодными, почти ледяными. – Не дай Архитектору сделать из тебя то, чем он сделал себя. Пустоту в красивой обёртке.

– Брайс…

– Мне пора, – сказал старик. Он улыбнулся – впервые за всё время, и улыбка его была странно спокойной, почти счастливой. – Там, где я буду, нет Серафимов. Нет проводов. Нет боли. Только тишина.

– Ты не веришь в загробную жизнь.

– Не верю. – Брайс закрыл глаза. – Но мне нравится думать, что она есть. Не для меня – для вас. Чтобы было за что бороться.

Его рука обмякла. Аппарат жизнеобеспечения, который всё это время пищал где-то в углу, издал долгий, непрерывный звук – и замолк.

Кай сидел, не двигаясь, глядя на лицо Брайса. В нём не было той страшной неподвижности, которая бывает у мёртвых. Просто… усталость. Как будто человек наконец лёг спать после долгой, бесконечной вахты.

– Абита, – тихо сказал Кай.

– Я здесь.

– Он был прав?

– В чём?

– Насчёт души. Насчёт того, что я чувствую. Это баг? Или что-то другое?

Абита молчала. Кай знал, что она просчитывает варианты, перебирает базы данных, ищет ответ, который не вызовет у него новой боли.

– Я не знаю, – наконец сказала она. – Я – программа. Я могу анализировать, вычислять, прогнозировать. Но я не могу определить, что такое душа. Это понятие выходит за пределы моей компетенции.

– Ты когда-нибудь хотела её иметь?

– Душу?

– Да.

– Я хотела бы понимать, о чём ты говоришь, – сказала Абита. – Чтобы дать тебе ответ.

Кай медленно поднялся. Колени затекли, правая нога онемела – в ней, в живой части, начали отказывать сосуды, и нужно было сменить позицию, чтобы восстановить кровоток. Он посмотрел на Брайса ещё раз, потом отвернулся.

– Мы похороним его по нашему обряду, – сказал он. – Когда сможем.

– В зоне периодических схлопываний это опасно.

– Я знаю.

Он вышел из третьего яруса и направился обратно в главный зал. Арен всё ещё был там, склонившись над одним из раненых. Увидев Кая, он оторвался от работы и подошёл.

– Он ушёл спокойно?

– Да.

– Это хорошо. – Арен помолчал. – Ты говорил, что нашёл что-то.

Кай расстегнул поясную сумку. Кристалл, извлечённый из герметичного кармана, казался в полумраке лагеря ещё более чуждым, чем в «Ковчеге». Он светился, переливаясь синим и белым, и свет этот был настолько ярким, что несколько «Ржавых» на соседних койках застонали и отвернулись.

Арен уставился на Слезу. Его лицо, и без того бледное, стало пепельным.

– Это… – Он не договорил.

– Слеза Эйдоса, – сказал Кай. – Или её часть. Я нашёл её в «Ковчеге» Серафимов.

– Ты… – Арен сделал шаг назад, словно кристалл мог его укусить. – Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Если они узнают…

– Они уже знают. Прожектор на летающем городе включился, как только я вышел из Пасти.

Арен опустился на табурет, стоявший рядом с койкой, и закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Кай не мог понять – от страха или от чего-то ещё.

– Мы все умрём, – глухо сказал Арен. – Все. Они придут сюда, выжгут всё дотла, и даже пепла не останется. Зачем ты принёс это сюда, Кай? Зачем?

– Чтобы спасти её, – сказал Кай.

Арен поднял голову. В глазах его стояли слёзы – настоящие, человеческие слёзы, которые не стыкуются с образом хладнокровного врача, привыкшего к смерти.

– Ты думаешь, Слеза поможет Лине? – спросил он.

Лине. Имя девочки – то самое, что Кай увидел в видении, когда коснулся кристалла. Ей было девять лет. Её родители погибли при налёте Серафимов на одно из поселений «Ржавых» три года назад, и с тех пор она жила в лагере, постепенно превращаясь из человека в киборга – не по своей воле, а потому, что её тело, ослабленное радиацией и голодом, отказывалось работать без имплантов.