Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 7)

Три с половиной минуты.

Лина подошла к столу, взяла второй мятный леденец, сунула в рот. Холод прокатился по нёбу, пробиваясь сквозь привкус страха, который начал скапливаться в горле. Она ненавидела это чувство – когда тело решает испугаться раньше, чем разум успеет оценить угрозу. Колени становились ватными, пальцы немели, и в груди разрастался тяжёлый, липкий ком, который мешал дышать.

Четыре минуты.

Она посмотрела на экран терминала. Система показывала активность на первом этаже: дверь подъезда открылась, потом закрылась. Кто-то вошёл. Или вышел. Камеры в коридоре первого этажа не работали – Борис отключил их вчера, чтобы заменить блок питания, и не успел восстановить.

Четыре с половиной.

– Лина.

Голос Бориса раздался так внезапно, что она вздрогнула.

– Ты жив, – сказала она, и в голосе проскочило облегчение, которое она тут же подавила.

– Жив, – голос Бориса был спокойным, даже будничным. – Всё в порядке. Клиент на месте. Я провёл полную проверку – биометрия, нейроподпись, психопрофиль. Чистый.

– Ты сказал, у него допуск уровня «нуль».

– Сказал. Но это не делает его врагом. Это делает его… важным. Он ждёт внизу, в комнате для встреч. Я сказал, что ты закончишь текущий заказ и спустишься через полчаса.

– Текущий заказ? У меня нет…

– Теперь есть, – перебил Борис. – Я загрузил тебе в систему стандартный заказ от нашей постоянной клиентки, Вероники. Помнишь её? Женщина, которая каждые три месяца проверяет мужа.

– Да, – Лина вздохнула. – Опять?

– Опять. Она прислала новый архив вчера вечером, я положил в очередь. Сделай погружение, пока клиент ждёт. Это убьёт время, и ты будешь выглядеть занятой. А заодно проверишь, не врёт ли нам Марк своей чистотой. Если у него есть реакция на нейроактивность в твоей мастерской – он её увидит. Пусть видит обычную рутину.

Лина хотела возразить, но Борис был прав. Если Марк действительно охотился за чем-то, связанным с архивом Воронова, лучшей маскировкой, чем обычный рабочий день, не придумать.

– Хорошо, – сказала она. – Запускаюсь.

– Я буду на связи. И, Лина… – Борис помолчал. – Не углубляйся. Третий слой – максимум. Просто сделай работу и выходи.

– Знаю.

Она отключила коммуникатор.

Архив Вероники загрузился быстро. Лина видела его уже в третий раз за последние полгода. Каждый раз одно и то же: женщина средних лет, владелица небольшой сети кофеен, подозревает мужа – архитектора с седыми висками и привычкой задерживаться на работе. Первые два погружения не выявили ничего, кроме усталости и редких командировок. Но Вероника не унималась. Она платила исправно, и Лина перестала задавать вопросы.

Она легла в капсулу, надела нейрообруч. Холодный пластик плотно обхватил голову, сенсоры коснулись висков, затылка, темени. Система пискнула, проверяя контакт.

– Готовность, – сказала Лина.

Синхронизация: 98%. Нейрокод стабилен. Глубина погружения: первый слой.

Она закрыла глаза.

Переход всегда был самым странным.

Не сон, не явь, не воспоминание. Состояние между, когда тело ещё помнило, что лежит в капсуле, а сознание уже начинало скользить по чужой нейрокарте, как палец по натянутой струне. Лина научилась не сопротивляться этому скольжению. Она отпускала себя, позволяла системе вести, доверяла сенсорам, которые считывали чужой нейрокод и превращали его в ощущения.

Мир проявился постепенно.

Сначала – звуки. Гул уличного движения, приглушённый, далёкий, как будто доносился из-за толстого стекла. Потом – шум дождя. Мелкого, частого, который барабанил по карнизу где-то над головой. Потом – голоса. Двое. Мужской и женский, неразборчивые слова, но интонации: мужчина раздражён, женщина устала.

Потом – картинка.

Лина стояла в коридоре. Обычный коридор обычной квартиры: светлые стены, паркет, несколько фотографий в рамках. На фотографиях – улыбающиеся люди, пляж, горы, ребёнок, которого Лина не узнала. Чужой ребёнок, чужая жизнь.

Она сделала шаг. Пол под ногами был настоящим – она чувствовала его текстуру, лёгкую неровность паркетных плиток. Запахи: кофе, выпечка, чуть-чуть – дорогой мужской одеколон. И что-то ещё. Сладковатое, приторное, как переспелые фрукты. Страх. Женский страх, растворённый в воздухе, пропитавший стены, мебель, одежду.

Лина нахмурилась. В предыдущих погружениях этого запаха не было. Или она не замечала? Или Вероника добавила в архив что-то новое?

Она двинулась вперёд, к гостиной, откуда доносились голоса. Прошла сквозь дверной проём – в воспоминании двери не было, только арка, которую система дорисовала для целостности картины.

Гостиная была большой, светлой, с панорамными окнами. Дождь за окнами превращал город в серую акварель. На диване сидела женщина – Вероника, но моложе, чем в реальности, без следов усталости на лице. Напротив неё, в кресле, – мужчина. Тот самый архитектор с седыми висками.

Они не разговаривали. Просто сидели, глядя друг на друга, и в этом молчании было столько напряжения, что Лина почувствовала его как удушье. Она подошла ближе, стараясь не нарушать границ воспоминания. В архивах она была наблюдателем, не участником. Она не могла изменить прошлое, только видеть его.

– Ты опять врёшь, – сказала Вероника. Голос был ровным, но в нём звенела сталь.

– Я не вру, – ответил мужчина. – Я просто не говорю тебе всего.

– Это и есть ложь.

Мужчина отвернулся к окну. В профиль он был красивым – правильные черты, волевой подбородок, но глаза… глаза смотрели куда-то внутрь себя, как у человека, который давно сдался.

– Ты хочешь знать правду? – спросил он. – Правда в том, что я не помню, зачем пришёл домой вчера вечером. Я не помню, что ел на завтрак. Я не помню имени своего начальника, хотя работаю с ним пять лет. Моя память, Вероника, это решето. И каждую неделю дырок становится больше.

Лина замерла.

Это было не то, что она ожидала. Измена, ложь, скрытая жизнь – да. Но потеря памяти? Это было ближе к ней, чем она могла предположить.

– Ты проходил терапию? – спросила Вероника. – Врачи?

– Врачи говорят, что это последствия стресса. Прописывают витамины и покой. Но я знаю, что это не так. – Мужчина повернулся к ней. – Я знаю, что есть вещи, которые я должен помнить, но не помню. И есть вещи, которые я помню, но знаю, что их не было.

– Что ты имеешь в виду?

Мужчина замолчал. Его лицо стало жёстким, замкнутым.

– Ничего. Забудь.

– Я не могу забыть, когда ты просыпаешься по ночам с криком. Ты видишь один и тот же сон уже полгода. Комната, женщина, ребёнок. Ты рассказывал мне. А теперь говоришь, что ничего не помнишь?

Лина почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

Комната. Женщина. Ребёнок.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Сердце забилось быстрее, и система тут же отреагировала: на периферии зрения появилось предупреждение – учащение пульса, риск десинхронизации.

– Не сейчас, – прошептала она. – Не сейчас.

Она заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Сосредоточиться на запахах, на текстурах, на деталях, которые вернут её в состояние наблюдателя, а не участника.

Мужчина и женщина всё ещё сидели в гостиной, но разговор ушёл в сторону. Бытовые детали, ссора о деньгах, о времени, проведённом на работе. Лина слушала краем уха, а сама думала о том, что только что услышала.

Сон. Комната, женщина, ребёнок. Те же образы, что преследовали её саму каждую ночь. Совпадение? Или что-то большее?

Она вспомнила, что Борис говорил о Воронове. О профессоре Ковальски. О нулевом контуре. О людях, у которых стирали память.

– Выхожу, – сказала она системе. – Завершаю погружение.

Подтверждение. Выход из нейрокода. Глубина: первый слой.

Мир начал распадаться. Гостиная, дождь, голоса – всё пошло рябью, как отражение в воде, которую замутили. Лина почувствовала знакомое ощущение – чужое воспоминание отпускало её, выталкивало обратно в собственное тело.

Она открыла глаза.

Потолок мастерской. Капсула. Свет, слишком яркий после серого дня из чужой памяти.

Лина села, стащила нейрообруч. Лоб был влажным, руки дрожали. Она посмотрела на экран терминала: погружение длилось семнадцать минут. Ей показалось – час.

– Борис, – сказала она в коммуникатор.

– Слушаю.