Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 6)

Лина аккуратно сложила фото и вернула Борису.

– Ты поэтому пришёл? Чтобы предупредить?

– Я пришёл, чтобы ты знала, с кем имеешь дело. И чтобы ты обещала мне одно.

– Какое?

Борис посмотрел ей прямо в глаза. В его выцветших зрачках мелькнуло что-то, что Лина видела всего несколько раз за семь лет. Страх.

– Если во время погружения ты увидишь то, что тебе не понравится, – не пытайся копать дальше. Выходи сразу. Даже если тебе покажется, что ты на грани открытия. Даже если ты почувствуешь, что сейчас всё поймёшь. Выходи. Потому что люди, которые копали в «НейроКоне» слишком глубоко, заканчивали так же, как Воронов. Или как Ковальски.

– Я поняла, – сказала Лина.

– Ты ничего не поняла, – Борис встал, опираясь на трость, которую держал у стула. – Но выбора у меня нет. Я слишком стар, чтобы отговаривать молодых. Только помни: если что-то пойдёт не так, я не смогу тебя вытащить. Ты сама зашла – сама выходи.

Он направился к двери, шаркая ногой. У порога остановился, не оборачиваясь.

– Клиент будет ровно в двенадцать. Я его встречу, проверю ещё раз на входе. Если всё чисто – запущу. Если нет – дам сигнал. Условный.

– Какой?

– Ты услышишь. Просто будь готова.

Дверь открылась, и Борис вышел, оставив после себя запах табака, старого металла и чего-то ещё – тяжёлого, кисловатого, похожего на запах перед грозой.

Лина осталась одна.

Она посмотрела на кристалл-стик, лежавший на столе. Взяла его, подошла к капсуле погружения, открыла крышку слота. Засунула носитель в считыватель. Система пискнула, подтверждая загрузку.

На экране терминала высветилось имя: Воронов А.И., архив № НК-781-34-К. Дата создания: 14.03.2038. Статус: опечатан.

Лина коснулась пальцем строки. Система запросила допуск. Она ввела код, который прислал Борис. Архив открылся.

Перед ней развернулась нейрокарта. Тысячи точек, соединённых нитями воспоминаний, образов, ощущений. Она смотрела на эту карту и чувствовала то, что не могло быть передано цифрами. Запах. Слабый, едва уловимый, но отчётливый.

Стерильность.

Архив пах стерильностью. Так пахнут операционные после обработки, так пахнут новые, ни разу не использованные вещи. Так не пахнет живая память. В живой памяти всегда есть примеси – пота, слёз, страха, радости. А здесь было чисто. Слишком чисто.

Лина отступила от капсулы.

– Система, время.

11:14.

Сорок шесть минут до встречи.

Она прошла к столу, взяла мятный леденец, сунула в рот. Резкий холод обжёг язык, пробился сквозь стерильный привкус, который уже начал въедаться в обоняние.

Она села в кресло, закрыла глаза и попыталась представить, что скажет этому Марку. Как будет торговаться. Какие вопросы задаст. От каких ответов отмахнётся.

Но мысли утекали в другую сторону. Туда, где в её собственной памяти зияла чёрная дыра. Туда, где во сне повторялась одна и та же комната. Туда, где лицо из кошмара смутно напоминало лицо человека на старом фото, которое принёс Борис.

Она открыла глаза.

В капсуле, в считывателе, лежал архив человека, который видел то, что его убило. И этот архив пах стерильностью. Так же, как пахла её собственная память после того, как врачи «стёрли травму».

– Совпадение, – сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, неубедительно.

Вентиляция загудела, прогоняя воздух. Запах стерильности стал слабее, но не исчез.

Лина встала, подошла к стене с нейроизоляционными панелями, коснулась пальцами холодной поверхности. Семь лет она строила этот кокон, чтобы защититься от внешнего мира. И вот теперь мир пришёл к ней сам. В образе мертвеца по имени Марк, с архивом мертвеца по имени Воронов, с вопросами, на которые у неё не было ответов.

Она услышала звук за минуту до того, как он раздался.

Сначала – вибрация. Лёгкая, едва заметная, передающаяся через пол. Потом – гул, низкий, басовитый, от которого задребезжали стёкла в окне, выходящем в подвальный колодец. Потом – шум мотора, стихающий до ровного урчания.

Машина остановилась прямо у входа.

Лина подошла к монитору камеры наружного наблюдения. Экран высветил картинку: чёрный седан без опознавательных знаков, припаркованный у самого тротуара. Из него вышел мужчина в сером пальто.

Лина увеличила изображение. Лицо – чёткое, симметричное, с резкими скулами и тяжёлым подбородком. Такое же, как на фото, которое показывал Борис. Только старше. И холоднее.

Мужчина поднял голову и посмотрел прямо в камеру.

Лина невольно отшатнулась от экрана. Она знала это чувство – когда кто-то смотрит на тебя через объектив, находясь за сотни метров, и ты всё равно ощущаешь его взгляд на своей коже.

– Борис, – сказала она в коммуникатор. – Он пришёл.

– Вижу, – голос Бориса был сухим, деловым. – Проверяю. Сиди тихо.

На экране Марк достал из кармана пальто небольшое устройство, приложил к дверному замку. Лина не видела, что именно он делал, но через несколько секунд дверь подъезда щёлкнула и открылась.

– Как он прошёл? – спросила она.

– У него есть ключ, – ответил Борис. – Не электронный, старый, механический. Такие выдают только резидентам и… – он замолчал.

– И кому?

– И тем, кто имеет допуск к объектам особой важности. Лина, он не просто сотрудник «НейроКона». У него допуск уровня «нуль». Такие люди могут заходить куда угодно, когда угодно, без предупреждения.

На экране Марк шёл по коридору первого этажа. Камеры фиксировали его шаги: размеренные, точные, без единого лишнего движения. Он шёл так, как ходят люди, привыкшие, что пространство подчиняется им.

– Я иду к нему, – сказал Борис. – Если через пять минут не выйду на связь – уходи через чёрный ход.

– Борис…

– Молчи и слушай. Я сказал – уходи.

Связь оборвалась.

Лина осталась в тишине мастерской, глядя на экран, где Марк уже поднимался по лестнице на второй этаж. Его лицо на камерах было спокойным, почти безразличным. Но она чувствовала запах, который шёл от него даже через экран, через стены, через всё расстояние, что их разделяло.

Горелая пластмасса.

Он лгал. С самого начала, с того момента, как вышел из машины, он нёс с собой ложь. Такую плотную, что она просачивалась сквозь нейроизоляцию, сквозь бетон, сквозь годы её осторожности.

Лина перевела взгляд на капсулу, где в считывателе лежал архив Воронова. Стерильный, вычищенный, мёртвый.

Она вдруг поняла, что эти два запаха – горелая пластмасса и стерильность – связаны. Что Марк и архив Воронова – это две части одной головоломки.

И что она только что приняла решение, которое изменит всё.

Лина подождала ровно три минуты после того, как Борис отключился.

Тишина. В мастерской – только гул вентиляции, стрекот часов на стене, её собственное дыхание. На экране камеры наружного наблюдения – пустой коридор второго этажа. Марк скрылся из виду, и это было хуже, чем если бы он стоял перед дверью.

– Борис, – позвала она в коммуникатор. – Ответь.

Молчание.

– Борис, это не смешно. Ответь.

Тишина. Даже не шипение помех – полная, стерильная пустота, как будто канал связи перестал существовать.

Лина подавила желание вскочить и побежать к чёрному ходу. Она дала себе слово, что будет ждать пять минут. Ровно пять. Борис знал, что делал. Если он сказал «уходи через пять минут», значит, у него был план. Или, по крайней мере, он думал, что план есть.

Она перевела взгляд на капсулу. В считывателе всё ещё лежал архив Воронова, но она не собиралась погружаться в него до встречи с клиентом. Это было её правило: сначала оценить заказчика, потом – заказ. Люди говорили больше, чем хотели, особенно когда не знали, что их слова записываются, считываются, раскладываются на составляющие.