Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 5)

– Значит, не буду, – Борис наконец поднял голову. – Тогда просто посижу.

Он был старше её лет на двадцать, но выглядел на все шестьдесят. Лицо изрезано морщинами, кожа серая, как бетонные плиты на улице, глаза – светлые, выцветшие, но живые. Очень живые. В них до сих пор горело то, что Лина называла «хакерским огнём» – постоянная готовность к атаке, защите, бегству. Правая рука лежала на колене, левая – на подлокотнике, пальцы нервно постукивали по пластику.

Борис был её оператором, её прикрытием, её единственной связью с миром, который она старалась не замечать. Он находил клиентов, проверял их, чистил метаданные, подделывал нейроподписи, делал так, чтобы её мастерская оставалась невидимой для корпоративных сканеров и полицейских дронов. За это она платила ему треть каждого заказа и никогда не задавала вопросов о том, где он проводит ночи и почему до сих пор скрывается от людей, которые, по его словам, «ошиблись адресом».

– Ты смотрела утренние заказы? – спросил Борис, постукивание пальцев ускорилось.

– Да.

– И?

– Первые два – обычная рутина. Измена, ДТП. Третий – странный.

Борис усмехнулся. Усмешка получилась кривой, безрадостной.

– Третий, Лина, это не странный. Это тот, из-за которого я пришёл.

Она ждала. Борис не любил, когда его торопили. Он собирался с мыслями медленно, как старый механизм, который нужно прогревать перед запуском.

– Вчера вечером мне пришёл запрос, – начал он. – Закрытый канал, шифрование третьего уровня. Я такие редко вижу, обычно у военных или у тех, кто сидит глубоко в корпорациях. Отправитель – номинальная компания-пустышка, зарегистрирована на Кайманах, но я пробил цепочку. Она вывела на «НейроКон».

Лина почувствовала, как внутри что-то сжалось. «НейроКон». Корпорация, которая контролировала восемьдесят процентов рынка нейроинтерфейсов, хранила миллиарды архивов, лечила память, стирала память, продавала память. И которую она избегала даже упоминать вслух.

– Я не работаю с корпорациями, – сказала она. – Ты знаешь.

– Знаю. Поэтому сначала хотел отказ отправить. Но потом посмотрел сумму. – Борис назвал цифру. Лина не изменилась в лице, но внутри что-то дрогнуло. За такие деньги можно было закрыть мастерскую, уехать куда-нибудь к югу, купить дом с толстыми стенами и никогда больше не погружаться в чужие сны. – И потом, – продолжил Борис, – я посмотрел на имя в запросе. Не на имя клиента – на имя объекта.

Он вытащил из кармана старой куртки маленький кристалл-стик, положил на стол. Лина не притронулась к нему.

– Алексей Воронов, – сказал Борис. – Слышала такое имя?

– Нет.

– Три года назад он работал в «НейроКоне», в отделе перспективных разработок. Специалист по нейрокартографии. Потом – самоубийство. Выбросился из окна. Дело закрыли, архив опечатали. А теперь, спустя три года, корпорация хочет, чтобы кто-то проверил этот архив «на предмет компрометирующих данных».

– Странно, – сказала Лина. – Почему не своими силами?

– Хороший вопрос, – Борис постучал пальцем по столу. – У меня на него нет ответа. Но у меня есть другое. Я пробил Воронова по своим каналам. До «НейроКона» он работал в научном центре «Атлас-7». Это платформа в Северной Атлантике, закрытый объект, где они проводили эксперименты с глубоким погружением. Воронов был там младшим научным сотрудником. А руководителем у него был профессор Ян Ковальски.

Лина молчала. Имя ничего ей не говорило, но по тому, как Борис его произнёс – медленно, с расстановкой, – она поняла, что дальше будет что-то важное.

– Ковальски погиб за три дня до того, как Воронов уволился из «Атласа-7». Несчастный случай во время эксперимента. Тело не нашли. А через полгода Воронов уже работал в «НейроКоне», в том же отделе, где до него работал Ковальски.

– Ты хочешь сказать, что Воронов что-то знал? – спросила Лина.

– Я хочу сказать, Лина, что Воронов что-то нёс. И то, что он нёс, стоило ему жизни. А теперь корпорация хочет убедиться, что этот груз никуда не делся, или, наоборот, хочет его найти. Я не знаю. Но я знаю, что если ты возьмёшь этот заказ, то полезешь туда, куда даже служебные псы «НейроКона» боятся совать нос.

Лина взяла кристалл-стик. Он был холодным, гладким, с едва заметной гравировкой – серийный номер, дата создания. Она повертела его в пальцах, поднесла к свету. Внутри, под прозрачным пластиком, что-то мерцало – нейрокод, сжатый, упакованный, спящий.

– Ты говоришь, они хотят, чтобы я проверила архив на предмет компрометирующих данных. Каких?

– В запросе не указано. Сказано: «полная проверка на наличие аномалий, несоответствий и следов внешнего вмешательства». Формулировка как в служебных расследованиях. Но когда корпорация нанимает стороннего архивариуса вместо того, чтобы запустить свою службу безопасности, это значит только одно.

– Что?

– Что они не доверяют своей службе безопасности. Или что то, что они ищут, находится в самом «НейроКоне». Или – третий вариант – что они ищут не данные, а человека, который эти данные сможет прочитать.

– Меня, – сказала Лина.

Борис кивнул.

Она положила кристалл обратно на стол. Посмотрела на него. Потом на Бориса.

– Ты хочешь, чтобы я отказалась?

– Я хочу, чтобы ты подумала. Семь лет ты строила эту мастерскую. Семь лет ты была невидимкой. А теперь появляется кто-то с деньгами и красивой историей, и ты готова всё это бросить ради одного погружения?

– Я не собираюсь ничего бросать, – сказала Лина. – Я просто сделаю свою работу.

– Свою работу, – Борис усмехнулся, на этот раз грустно. – Лина, ты семь лет работала на измены, кражи, бытовые разборки. Ты не копала глубже третьего слоя. Ты не задавала вопросов, потому что вопросы ведут туда, откуда нет возврата. А этот заказ – это не измена мужа. Это «НейроКон». Это люди, которые стёрли память тысячам людей и назвали это «терапией». Это люди, которые знают о тебе больше, чем ты сама.

Лина подняла голову.

– Что ты сказал?

Борис помолчал. Его лицо стало жёстким, глаза сузились.

– Я сказал, что они знают о тебе. Ты думаешь, я не проверял, когда впервые к тебе пришёл? Твоя медицинская карта, твоё детство, твоя амнезия – всё это имеет гриф «НейроКона». Ты была их пациенткой. Или подопытной. Я не знаю. Но знаю, что если ты возьмёшь этот заказ, ты войдёшь в их систему, и они это увидят. И тогда вопросы начнутся.

Лина встала. Подошла к окну, выходящему в подвальный колодец, где вечно было темно и сыро. Прижалась лбом к холодному стеклу.

– Ты думаешь, я боюсь?

– Я думаю, что ты должна бояться. Это нормально.

– Нормально, – повторила она. – А знаешь, что ненормально? Ненормально, что я не помню своё детство. Ненормально, что у меня в голове есть дыра размером в двенадцать лет, и никто не может объяснить, почему. Ненормально, что я вижу во сне одну и ту же комнату, одну и ту же женщину, одного и того же человека, чьё лицо я не могу разглядеть, и просыпаюсь с чувством, что меня ограбили.

Она повернулась к Борису.

– Если этот архив хоть как-то связан с тем, что со мной сделали, я должна это знать.

– А если не связан?

– Тогда я заработаю кучу денег и уйду на покой. Ты же сам сказал: сумма большая.

Борис тяжело вздохнул, потер лицо ладонями. Жест был усталым, почти смиренным.

– Я знал, что ты так ответишь, – сказал он. – Поэтому я не стал отказываться. Я принял заказ.

Лина удивлённо посмотрела на него.

– Что?

– Клиент придёт сегодня. Я назначил на двенадцать. – Борис посмотрел на часы. – Через полтора часа.

– Ты мог бы предупредить.

– Предупредил бы – ты бы начала готовиться, перепроверять, волноваться. А так – просто сделаешь, как всегда. Войдёшь в капсулу, погрузишься, посмотришь. Если ничего не найдёшь – получишь деньги и забудешь. Если найдёшь – решим, что делать дальше.

– Ты уверен, что клиент – тот, за кого себя выдаёт?

– Я проверил всё, что мог. Его биометрия чиста, документы настоящие. Но – Борис понизил голос – я проверил и другое. Тот человек, который придёт, он работает в «НейроКоне» уже десять лет. Начинал в службе безопасности, потом перешёл в отдел по работе с инцидентами. Его имя – Марк. Фамилии у него нет, по крайней мере в тех базах, к которым у меня есть доступ. Но есть кое-что ещё.

Он вытащил из кармана сложенный лист бумаги – настоящей, не цифровой. Лина взяла, развернула. Это была распечатка старого фото, такого же старого, как то, что лежало в её шкафу. На фото – двое мужчин. Один был явно моложе, в тёмном костюме, с гладко зачёсанными волосами. Второй – старше, с жёстким лицом, в белом лабораторном халате.

– Профессор Ковальски, – Борис ткнул пальцем в старшего. – И его сын, Даниэль. Даниэль Ковальски. Погиб в автокатастрофе за год до того, как его отец «погиб» в «Атласе-7». Официально – мертв.

Лина перевела взгляд с фото на Бориса.

– А тот, кто придёт?

– Тот, кто придёт, носит имя Марк. Но лицо у него – вот этого человека. Даниэля Ковальски. Или его точная копия.

– Ты хочешь сказать, что он воскрес?

– Я хочу сказать, что в «НейроКоне» умеют делать с личностями такие вещи, о которых мы с тобой даже не догадываемся. И если этот Марк – тот, кем он кажется, то он прошёл через процедуру, которая называется «нулевой контур». Полное стирание личности и загрузка новой. Или – частичное. Я не знаю. Но я знаю, что если такой человек интересуется архивом Воронова, то это не просто проверка. Это охота.