Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 4)

Она приняла душ, стараясь не смотреть в зеркало. Не потому, что боялась увидеть что-то в отражении, а потому, что зеркала в последнее время начали действовать ей на нервы. В них всё было правильно, симметрично, логично, а её жизнь последние несколько лет логике не подчинялась.

Одеваясь, она на мгновение задержала взгляд на шкафу. Там, в коробке из-под обуви, хранилась старая фотография. Она знала это, хотя не открывала коробку уже полгода. На фотографии были люди, но лица у всех, кроме неё, были стёрты. Не смыты, не выцвели, а именно стёрты – как будто кто-то провёл ластиком по бумаге, оставив только гладкую, пустую поверхность. Лина помнила, что когда-то знала, кто там стоял рядом с ней. Теперь не помнила.

Она захлопнула шкаф и накинула пальто.

Улица встретила её запахами.

Лина никогда не пользовалась фильтрами для воздуха, которые носили большинство горожан. Она не могла. Отключить обоняние для неё было равносильно ослепнуть. Запахи были её главным навигатором, её предупреждающей системой, её единственным способом понимать, где правда, а где – её имитация.

Сейчас утро пахло мокрым асфальтом, выхлопами водородных двигателей, жареным тестом из круглосуточной пекарни на первом этаже и чем-то ещё – сладковато-приторным, как испорченные фрукты. Город гнил. Не буквально, но Лина чувствовала это каждый день: запах усталости, страха, невысказанных обид, которые оседали на стенах домов, на лицах прохожих, на рекламных билбордах, обещающих вечную молодость и чистую память.

«НейроКон: твоя жизнь – твоя история». Слоган корпорации висел на каждом шагу. Лина подняла глаза на ближайший экран: женщина с идеальной кожей улыбалась, закрывая глаза, а вокруг неё кружились золотистые нейроны, складываясь в красивые узоры. «Запиши своё лучшее воспоминание. Сохрани его навсегда».

Лина отвернулась. Она знала, что «навсегда» в мире нейрокорпораций означает ровно до тех пор, пока это выгодно.

Она шла пешком. До мастерской было пятнадцать минут ходу, и эти пятнадцать минут были единственным временем, когда она позволяла себе не думать о работе. Просто идти, вдыхать воздух, слушать, как каблуки стучат по плитке, как где-то вдалеке сигналит такси, как ветер гоняет по тротуару обрывки бумаги.

Попавшийся навстречу мужчина в длинном плаще задел её плечом. Лина почувствовала запах горелой пластмассы. Резкий, едкий, мгновенно перекрывший все остальные ароматы утра. Она остановилась, обернулась.

Мужчина шёл быстро, не оглядываясь. Плащ серый, лицо скрыто капюшоном. Горелая пластмасса означала ложь. Не ту, бытовую, когда человек врёт о своём возрасте или зарплате, а ту, глубокую, структурированную, которая въедается в нейрокод и остаётся там навсегда.

Лина проводила его взглядом, пока фигура не растворилась в утреннем тумане. Потом тряхнула головой и пошла дальше.

Не её дело. Не её клиент. Не её правда.

Мастерская находилась в подвале старого дома на Петроградской стороне. Когда-то здесь был бомбоубежище, потом склад, потом – после того, как Лина выкупила помещение семь лет назад – оно превратилось в нечто среднее между лабораторией и кельей отшельника.

Дверь была металлической, тяжёлой, с тремя замками: механическим, электронным и нейробиометрическим. Лина приложила ладонь к сенсору, дождалась зелёного огонька, набрала код, провернула ключ.

Внутри пахло озоном, перегретой электроникой и мятой – мятные леденцы она держала в ящике стола, чтобы перебивать чужие запахи после погружений.

Она включила свет. Лампы зажглись не сразу, а с мягким нарастанием, будто тоже не хотели просыпаться. Помещение было небольшим, метров сорок, разделённым на две зоны. В первой – рабочий стол, терминал, несколько мониторов, кресло, в котором она проводила часы, анализируя чужие архивы. Во второй – две капсулы погружения, похожие на медицинские томографы, только более компактные, с обтекаемыми корпусами из белого пластика.

Капсулы были её гордостью. Модель «Сомна-7», модифицированная Борисом. Он убрал все стандартные протоколы безопасности, которые ограничивали глубину погружения, и настроил сенсоры так, чтобы они фиксировали не только нейрокод, но и те самые тонкие запахи, которые были главным инструментом Лины.

Она провела рукой по корпусу ближайшей капсулы. Пластик был холодным, гладким, слегка вибрировал – система находилась в режиме ожидания.

– Скоро, – сказала она тихо. – Сегодня будет работа.

Она села за стол и открыла терминал.

Первым делом – проверка ночных запросов. Система фильтровала заказы, которые поступали через Бориса, и отсеивала те, что не соответствовали её критериям. Критериев было три: оплата не ниже рыночной, отсутствие прямой связи с корпорациями (Борис проверял это по своим каналам) и – самый важный – возможность отказаться без объяснения причин.

Сегодня в очереди было три заказа. Лина просмотрела их поверхностно: первый – частное лицо, проверка архива супруга на предмет измены (стандарт, скучно, но деньги не лишние); второй – небольшая юридическая фирма, запрос на анализ памяти свидетеля ДТП (тоже обычное дело); третий – без имени, только гриф «срочно» и сумма, в пять раз превышающая обычную.

Она нахмурилась. Третий заказ был помечен кодом, который они с Борисом использовали для «горячих» клиентов – тех, кто приходил не через стандартную цепочку, а по личной рекомендации. Но имени не было. Только сумма и пометка: «лично».

Лина закрыла вкладку. Спросит у Бориса при встрече.

Она открыла личный архив. Маленькая, защищённая папка, куда она сбрасывала всё, что не укладывалось в голове. Фрагменты чужих воспоминаний, которые почему-то застревали в её собственной памяти после погружений. Записи снов. И ту самую фотографию – оцифрованную версию, которую она хранила на физическом носителе.

Лина посмотрела на изображение. Снимок был старым, сделанным на бумагу, а не на цифру – редкость для двадцатых годов. На нём был двор, качели, снег. И девочка лет семи, в синем пуховике и вязаной шапке, смотрела прямо в объектив. Рядом с девочкой – три размытых пятна там, где должны были быть лица.

Лина знала, что девочка – это она. Знала, что снимок сделан в её детстве. Не знала, кто стоял рядом.

Врачи говорили о посттравматической амнезии. «Ваш мозг заблокировал травматические воспоминания, чтобы защитить психику», – объяснял невролог с жидкими волосами и голосом, пахнущим формальдегидом. «Со временем они могут вернуться. Или нет».

«Или нет» – это было семь лет назад.

Лина закрыла папку. Взяла со стола мятный леденец, развернула, положила в рот. Холодный, резкий вкус ударил по рецепторам, прогоняя остатки кошмара и утренней тревоги.

– Работа, – сказала она себе. – Просто работа.

Она начала готовиться к первому погружению – тому самому, заурядному, про измену. Клиентка прислала архив ещё вчера, и Лина уже провела первичный анализ. Муж, сорок три года, менеджер среднего звена, его архив выглядел как сотни других: работа, дом, редкие встречи с друзьями, поездки за город. Но были в этом архиве два фрагмента, которые синестезия Лины отметила как «нечистые»: слишком ровные временные метки, неестественно гладкие переходы между воспоминаниями. Как будто кто-то прогладил их утюгом, убрав все шероховатости, которые и делают память живой.

Она уже знала, что найдёт там. Измену. Но не ту, которую ждала клиентка. Что-то более сложное, более глубокое. Что-то, что заставит её снова нарушить собственное правило – не лезть туда, где правда может разрушить больше, чем ложь.

Лина откинулась в кресле и закрыла глаза.

В темноте перед ней снова всплыло лицо из кошмара. Не лицо даже – намёк на лицо: размытое, без черт, но с чётко очерченными скулами и тяжёлым подбородком. Мужчина. Она не знала его, но чувствовала, что где-то глубоко в её стёртой памяти он есть. Как заноза, которую не могут вытащить уже двадцать лет.

– Хватит, – сказала она вслух. – Хватит.

Она открыла глаза и посмотрела на капсулы.

В 10:00 придёт Борис. Скажет что-то про новый заказ. Может, тот, третий, без имени. Может, что-то другое.

Лина встала, подошла к стеллажу с нейроносителями, выбрала тот, что принадлежал клиентке, и вставила в считыватель. Система загудела, замигала синими огоньками.

Она надела нейрообруч, легла в капсулу и закрыла глаза.

Работа ждала.

Борис пришёл ровно в десять.

Лина услышала его за минуту до того, как замки щёлкнули. Сначала – шарканье, неравномерное, с паузой на каждый второй шаг. Левая нога волочилась, правая ставилась твёрдо, с лёгким ударом каблука. Потом – дыхание. Хрипловатое, с присвистом, как у человека, который давно смирился с тем, что лёгкие работают не так, как надо. И наконец – запах. Табак, дешёвый кофе, старый металл и что-то ещё, что Лина не могла описать словами, но всегда узнавала. Запах человека, который видел слишком много и выжил вопреки всему.

Дверь открылась. Борис вошёл, не здороваясь, сразу направился к стулу у её стола, тяжело опустился, вытянув больную ногу.

– Кофе есть? – спросил он, даже не взглянув на неё.

– Есть. Но ты его не выпьешь.

– Почему?

– Потому что в прошлый раз у тебя после моего кофе полчаса сердце колотилось, и ты сказал, что я тебя угроблю.

– Вру. Я такого не говорил.

– Ты сказал: «Лина, твой кофе – это химическое оружие». Имею в виду, что ты прав.