Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 15)

– На моей карте нет линий. Но есть что-то другое. Тот участок, где ты сейчас находишься, имеет аномальную плотность. Как будто нейрокод сжат в десять раз сильнее, чем должен быть.

– Это может быть опасно?

– Это может быть ловушкой. Выходи.

– Не сейчас.

Лина сделала шаг к креслу. И в тот же миг пустота взорвалась.

Мир перевернулся. Она больше не стояла – она падала, летела сквозь серую мглу, и вокруг неё проносились осколки чужих воспоминаний: лица, цифры, формулы, лаборатории, коридоры, дождь, крик, тишина.

– Лина! – голос Дамира пробивался сквозь шум, как через радиопомехи. – Десинхронизация! Твои показатели упали на сорок процентов! Выходи!

Она попыталась ответить, но не смогла – слова застревали в горле, превращаясь в клочья белого шума. Она чувствовала, как чужая память затягивает её, как вода затягивает тонущего. Грань между «я» и «не я» стиралась, и она уже не понимала, где заканчивается Лина и начинается Воронов.

А потом она увидела его.

Он стоял в центре пустоты, прямо перед ней. Молодой, лет тридцати, с тёмными волосами и испуганными глазами. Алексей Воронов. Не воспоминание о нём – он сам, или то, что от него осталось в этом архиве, спрессованное, искажённое, но живое.

– Ты пришла, – сказал он. Голос был тихим, почти шёпотом.

– Ты… ты здесь? – Лина не могла поверить. Призраки не разговаривают. Не могут.

– Я здесь, – он шагнул к ней. – Я ждал. Знал, что кто-то придёт. Ковальски сказал, что сотрёт меня, но я успел. Я скопировал себя в архив. Не всю память, только то, что важно. Только то, что он хотел скрыть.

– Что он хотел скрыть?

– Лицо, – Воронов протянул руку, и в его ладони что-то замерцало – маленький оранжевый кристалл, пульсирующий в такт его словам. – Лицо человека, который убил меня. И который убил её.

– Её?

– Женщину. Ту, что была в комнате. С ребёнком.

Лина почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Это была моя мать?

Воронов посмотрел на неё. В его глазах было что-то, похожее на жалость.

– Ты не знаешь? – спросил он. – Ты совсем ничего не помнишь?

– Нет.

– Тогда смотри.

Он поднёс кристалл к её лицу, и мир снова взорвался.

Лина стояла в комнате. Не в пустоте – в настоящей комнате, с бетонным полом, одной лампой под потолком и женщиной у стены. Женщина держала на руках ребёнка. Ребёнок спал, уткнувшись лицом в её плечо.

– Кто ты? – спросила Лина. Голос дрожал.

Женщина подняла голову. Лицо её было размытым, как на старой фотографии, но Лина чувствовала, что если сделает шаг, если подойдёт ближе, то увидит.

– Не бойся, – сказала женщина. – Я не причиню тебе вреда.

– Ты моя мать?

– Я была ею. Давно.

– Что с тобой случилось?

Женщина опустила глаза на ребёнка.

– Я узнала то, что не должна была узнать. О проекте, который они называли «Нулевой контур». О том, как они стирают личности и создают новых людей. Я хотела остановить их. И они остановили меня.

– Они убили тебя?

– Они стёрли меня. Мою личность, мои воспоминания, моё имя. Всё, что осталось – это тело, которое они использовали для экспериментов. И этот ребёнок, – она посмотрела на девочку, – который стал их главным образцом.

Лина сделала шаг. Ещё один. Расстояние между ними сокращалось, и с каждым шагом лицо женщины становилось чётче. Она видела морщины у глаз, родинку на щеке, прядь седых волос, упавшую на лоб.

– Я не помню тебя, – прошептала Лина. – Я хочу помнить, но не могу.

– Ты сможешь, – женщина протянула руку. – Если ты возьмёшь меня за руку, я покажу тебе всё. Кто ты, откуда, почему они стёрли твою память. Но после этого ты не сможешь жить как раньше. Правда – это груз, который не сбросить.

Лина протянула руку. Кончики пальцев почти коснулись руки женщины, когда голос Дамира прорвался сквозь видение:

– Лина! Выход! Немедленно!

Мир дёрнулся, как киноплёнка, застрявшая в проекторе. Женщина отшатнулась, ребёнок заплакал, комната начала распадаться.

– Нет! – крикнула Лина. – Я не уйду!

– Выход! – голос Дамира был жёстким, командным. – Это приказ! Твоё сердце останавливается!

Она почувствовала это – глухой удар в груди, сбой ритма, который система пыталась компенсировать электрическим импульсом. Боль прокатилась по телу, и Лина поняла, что если не выйдет сейчас, то не выйдет никогда.

– Прости, – прошептала она женщине. – Я вернусь. Я обещаю.

Женщина улыбнулась – той же грустной, усталой улыбкой, которую Лина уже видела.

– Я буду ждать, – сказала она. – Я всегда ждала.

Она очнулась в кресле, с нейрообручем на голове и Дамиром, который держал её за плечи.

– Дыши! – его голос был резким, почти грубым. – Дыши, чёрт возьми!

Лина судорожно вдохнула. Воздух обжёг лёгкие, и мир вокруг закружился, но она удержалась, не дала тьме поглотить себя.

– Я… я в порядке, – прохрипела она.

– В порядке? – Дамир откинулся на спинку стула, вытирая пот со лба. – Твоё сердце остановилось на четырнадцать секунд. Система едва успела запустить дефибриллятор. Если бы я не выдернул тебя насильно, ты бы осталась там навсегда.

Лина стащила обруч. Руки дрожали, но внутри, глубоко, пульсировало что-то новое. Не страх – надежда.

– Я видела её, – сказала она. – Мою мать. Она говорила со мной.

Дамир нахмурился.

– Ты видела то, что хотел показать тебе Воронов. Но это не значит, что это была твоя мать. В архиве могут быть ловушки.

– Нет, – Лина покачала головой. – Я знаю, что это была она. Может, я не помню её лица, но я помню её голос. Он не изменился.

Она подняла глаза на Дамира.

– Она сказала, что я была их главным образцом. Что они использовали меня для экспериментов. Ты знал об этом?

Дамир молчал. Его лицо было напряжённым, замкнутым.

– Я знал, что ты прошла через «Нулевой контур», – сказал он наконец. – Борис рассказывал. Но он не знал деталей. Только то, что ты была одной из первых.

– Первых?

– «Нулевой контур» запустили пятнадцать лет назад. Первые эксперименты проводились на детях. Детская психика пластичнее, её легче стереть и загрузить новую личность. Потом, когда технология отработали, перешли на взрослых. Но первые образцы… – он помолчал, – их считали утерянными.

– Я не утеряна, – сказала Лина. – Я здесь.

– Да, – Дамир кивнул. – Ты здесь. И теперь мы знаем, что Воронов оставил ключ к тому, что с тобой сделали. Вопрос в том, что ты будешь с этим делать.