Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 13)

– Ты погружалась?

– В архив Воронова. На пятый слой.

Дамир поднял голову. В его светлых глазах мелькнуло что-то – уважение или жалость, она не разобрала.

– Пятый слой без оператора. Это самоубийство.

– Я вышла.

– Вышла, – повторил он. – Но что-то оставила там. Или что-то принесла оттуда.

Она не ответила. Дамир кивнул, будто услышал подтверждение, и положил кристаллы на стол.

– Показывай, – сказал он. – Я хочу увидеть, что ты нашла.

Дамир работал не так, как она.

Лина привыкла к погружениям, которые были похожи на ныряние в тёмную воду: ты закрываешь глаза, отпускаешь себя, и мир чужой памяти обволакивает тебя, проникает сквозь кожу, становится твоим. Дамир смотрел на чужую память со стороны.

Он подключил кристалл Воронова к терминалу, вывел нейрокарту на большой экран и начал двигаться по ней, как по трёхмерной карте. Пальцы скользили по сенсорной панели, приближая, отдаляя, поворачивая сплетения нейронных цепочек. Лина видела, как он находит те самые оранжевые точки, которые пульсировали на пятом слое, и увеличивает их.

– Смотри, – сказал он. – Это не просто чужеродный нейрокод. Это следы грубого удаления.

Он выделил участок, где оранжевые точки обрывались резко, без переходов, оставляя за собой рваные края.

– Профессиональный инструмент «НейроКона» оставляет ровный срез. Как скальпель. А это, – он провёл пальцем по рваной линии, – это работа кустарного вируса. «Глушитель», называется. Циркулирует на чёрном рынке уже лет пять. Используется теми, у кого нет доступа к корпоративным протоколам, но есть физический доступ к носителю.

– То есть кто-то, кто мог взять в руки оригинальный нейроноситель Воронова, использовал дешёвый вирус, чтобы стереть часть данных? – спросила Лина.

– Не просто стереть. Спрятать. «Глушитель» не удаляет информацию, он маскирует её под повреждённые сектора. Большинство анализаторов проходят мимо, потому что видят «битые пиксели» и не лезут. Но если знать, куда смотреть…

Дамир увеличил один из фрагментов. На экране проступили очертания – тёмная комната, лампа под потолком, кресло.

– Ты уже видела это, – сказал он. – Пятый слой, комната. Но там есть кое-что ещё. Смотри сюда.

Он нажал несколько клавиш, и картинка изменилась. Комната осталась, но теперь в ней появились новые детали: стена, которую Лина не замечала раньше, и на стене – следы. Не царапины, не надписи – отпечатки пальцев, сотни отпечатков, нанесённых на бетон так плотно, что они сливались в один сплошной узор.

– Это память не Воронова, – сказал Дамир. – Это память того, кто был в этой комнате. Много раз. Настолько много, что следы его присутствия въелись в нейрокод, как въедается запах табака в одежду.

– Чья это память?

Дамир выключил проекцию, повернулся к ней.

– Я могу ответить на этот вопрос. Но сначала ты должна мне кое-что объяснить. – Он кивнул на её карман, где лежала фотография. – Что ты там прячешь?

Лина выдохнула. Вытащила снимок, положила на стол.

Дамир взял его, поднёс к свету. Рассматривал долго, молча. Потом перевёл взгляд на неё.

– Твоя мать?

– Не знаю. Я не помню. Моя память стёрта. Врачи говорили – посттравматическая амнезия. Но теперь я думаю, это был «НейроКон». Нулевой контур.

Дамир положил фотографию обратно.

– Ты права, – сказал он. – Это был он. И я знаю, потому что прошёл через то же самое.

Он откинул волосы на виске, обнажив имплант. Трещина на металле была глубже, чем казалось сначала – она уходила в кожу, и вокруг неё виднелись следы старого воспаления.

– Меня взяли десять лет назад. Афганистан, вторая волна. Я был военным аналитиком, работал с дронами. Попал в плен к местным, но не к тем, кто воюет с автоматами, а к тем, кто продаёт пленных корпорациям для экспериментов. «НейроКон» купил меня и ещё шестерых. Хотели проверить, как работает «нулевой контур» на здоровых мужчинах. Стирали личность, загружали новую, потом снова стирали. Я прошёл три цикла, прежде чем система дала сбой.

Он коснулся импланта.

– Видишь трещину? Это они пытались вытащить его, когда поняли, что я не поддаюсь. Но железка въелась в мозг, и если её достать – я умру. Или стану овощем. Так что я хожу с этим напоминанием.

– Как ты выбрался?

– Борис. Он тогда работал на «НейроКон» как внешний подрядчик, чинил их системы. Увидел нас в одной из баз, скопировал данные, поднял шум. Корпорация замела следы, но нас, выживших, пришлось отпустить, чтобы не привлекать внимания. Шестерых. Я – единственный, кто не сошёл с ума.

Дамир замолчал. В убежище стало тихо – только гул вентиляции и где-то далеко, за бетонными стенами, шум просыпающегося города.

– Почему Борис не сказал мне о тебе? – спросила Лина.

– Потому что я не хотел, чтобы он говорил. Я устал, Лина. Устал от корпораций, от бегства, от чужих воспоминаний. Я хотел просто дожить свой век в тишине. Но когда Борис позвал помочь тебе – я пришёл. Потому что если есть хоть один шанс узнать, кто они такие и зачем это делают, я готов умереть за этот шанс.

Он посмотрел на кристаллы, потом на неё.

– Теперь твоя очередь. Что ты видела в архиве Воронова?

Лина рассказала. О комнате, о кресле, о фигуре, которая сидела в нём. О женщине с ребёнком, которая появилась на шестом слое, когда она уже не должна была ничего видеть. О голосе, который сказал: «Я твоя мать».

Дамир слушал не перебивая. Когда она закончила, он встал, прошёлся по убежищу, задевая плечом низкий потолок.

– Женщина с ребёнком, – сказал он. – Ты уверена, что это была твоя мать?

– Я не помню её лица. Но голос… голос я узнала.

– Ты когда-нибудь погружалась в свою собственную память? Пыталась восстановить стёртое?

– Нет. Борис говорил, что это слишком опасно. Что я могу не вернуться.

– Борис прав. Погружение в собственный стёртый нейрокод – это как попытка собрать зеркало, которое разбилось на тысячи осколков. Осколки режут. И ты истечёшь кровью, если не знаешь, куда смотреть.

Дамир подошёл к терминалу, взял кристалл Марка.

– Но есть другой путь. Тот, кто стёр твою память, оставил следы в своей собственной. Ковальски – или тот, кто носит его лицо – знает, кто ты. И если мы найдём правильный ключ, его память откроет то, что ты потеряла.

– Как?

– Я покажу.

Он подключил кристалл Марка к терминалу, вывел нейрокарту. Она была похожа на карту Воронова, но глубже, плотнее, с десятками слоёв, которые накладывались друг на друга, как слои старой краски.

– Смотри, – Дамир увеличил центральный фрагмент. – Видишь эти наслоения? Это следы многократного «нулевого контура». Этого человека перепрошивали не один раз. Каждый раз добавляли новые воспоминания поверх старых, не удаляя предыдущие полностью. Его личность – это слоёный пирог, где под слоем «Марка» лежит слой «Даниэля», а под ним – слой «Ковальски-старшего».

– Ты хочешь погрузиться в него?

– Я хочу, чтобы мы погрузились вместе. Ты – в Воронова, я – в Марка. И найдём точку пересечения. Там, где их памяти соприкасаются, будет ключ.

Лина посмотрела на капсулу, которая стояла в углу убежища – старая, потрёпанная, но рабочая. Потом на Дамира.

– Твой имплант. Ты сказал, каждое новое погружение может стать последним.

– Может, – Дамир пожал плечами. – А может, и нет. В любом случае, я не хочу умирать в подвале, так и не узнав, зачем они это делали.

Он подошёл к капсуле, открыл крышку, проверил контакты.

– Ты готова?

Лина замерла. В груди снова нарастала тяжесть, и она чувствовала, как внутри неё, глубоко, в той самой стёртой области, начинает пульсировать что-то живое. Не воспоминание – предчувствие.

– Нет, – сказала она. – Не сейчас.

Дамир обернулся.

– Почему?

– Потому что если мы сейчас погрузимся, мы не сможем остановиться. А у нас есть ещё одно дело.