Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 12)

– Я найду тебя, – прошептала она. – Кем бы ты ни был.

Счётчик досчитал до нуля.

Мир исчез.

Она очнулась в комнате с бетонным полом.

Лампа под потолком горела тусклым оранжевым светом. В углу, у стены, стояла женщина с ребёнком на руках. Ребёнок не плакал. Он спал, уткнувшись лицом в плечо матери. Женщина смотрела на Лину.

– Ты пришла, – сказала она.

Голос был тихим, но Лина услышала каждое слово. И узнала этот голос. Она слышала его каждую ночь, в каждом сне, в каждом кошмаре.

– Кто ты? – спросила Лина.

Женщина улыбнулась. Улыбка была грустной, усталой, но в ней было что-то, от чего у Лины перехватило дыхание.

– Я твоя мать, – сказала женщина. – А ты – та, кого они стёрли. Но теперь ты вернулась.

Она протянула руку. Лина сделала шаг вперёд, потом ещё один. Расстояние между ними сокращалось, и с каждым шагом лицо женщины становилось чётче, детальнее, живее. Лина видела морщины у глаз, родинку на щеке, прядь седых волос, упавшую на лоб.

Она протянула руку, чтобы коснуться её, и в этот момент комната взорвалась светом.

Белым, ослепительным, всепроникающим. Женщина исчезла, ребёнок исчез, бетонный пол исчез. Лина осталась одна в пустоте, и голос системы, далёкий, едва различимый, повторял:

Критическая десинхронизация. Аварийное завершение. Критическая десинхронизация…

Но Лина не хотела возвращаться. Она хотела остаться здесь, в этой пустоте, где впервые за двадцать лет услышала голос, который знала с рождения.

– Мама, – прошептала она.

И мир погас.

Она открыла глаза в капсуле. Слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить. Не хотела.

Лина лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Не ломается – прорастает. Как семя, которое пролежало в мёрзлой земле двадцать лет и наконец пустило корни.

Она медленно села, стащила нейрообруч. Посмотрела на экран терминала. Система показывала время: 09:03.

Марк придёт через пятьдесят семь минут.

Она встала, подошла к столу, взяла фотографию. Посмотрела на размытые пятна, которые раньше казались ей пустотой. Теперь она знала, что там, за этими пятнами, было лицо. Лицо женщины, которая держала её на руках. Лицо, которое она только что видела.

– Я найду тебя, – сказала она снова. Но теперь эти слова значили другое.

Она посмотрела на второй кристалл. Архив Марка. Там, внутри, была память человека, который, возможно, знал правду. Или был частью лжи.

Лина взяла кристалл и положила его в карман. Потом убрала фотографию в коробку, закрыла крышку, поставила обратно в шкаф.

Она не будет ждать Марка. Она не будет отвечать на его вопросы. Она не будет играть по его правилам.

Она сделает то, что должна была сделать семь лет назад. Найдёт правду. Всю. До дна. Даже если эта правда убьёт её.

Лина надела пальто, проверила, на месте ли кристалл. Подошла к двери, набрала код отключения сигнализации. Обернулась, окинула взглядом мастерскую – капсулы, стол, кресло, мятные леденцы в прозрачной вазе.

– Прощай, – сказала она тихо.

И вышла.

Улица встретила её серым небом, мокрым асфальтом и запахом утра, который смешивался с запахом горелой пластмассы, оставленным Марком. Но сегодня она не боялась этого запаха.

Сегодня она знала, что идёт туда, откуда нет возврата. И что назад ей уже не нужно.

Глава 2. Расследование

Город в шесть утра был серым и пустым, как заброшенный терминал.

Лина шла по набережной, стараясь не поднимать головы. Камеры наружного наблюдения висели на каждом столбе, на каждом здании, на каждой остановке – чёрные глаза, которые смотрели везде и никуда одновременно. Она знала, как обмануть их: держаться ближе к стенам, не пересекать линии разметки, не смотреть прямо в объектив. Борис учил её этому в первый год их знакомства, когда она ещё не понимала, зачем человеку, живущему в подвале и проверяющему чужие измены, нужны навыки уличной конспирации.

Теперь понимала.

Ветер с залива тянул сыростью и холодом. Пальто промокло насквозь, волосы прилипли к щекам, но Лина не чувствовала ничего, кроме пульсирующей тяжести в груди. Там, во внутреннем кармане, лежали два кристалла: архив Воронова и архив Марка. И фотография. Стёртая, размытая, но теперь – живая.

Она свернула в переулок, потом в арку, потом в полуподвальный проход, который в официальных картах числился как «технический этаж» жилого дома, а на деле был старым бомбоубежищем, переоборудованным под склад. Борис показал ей это место три года назад, сказал: «Если я не выйду на связь трое суток – иди сюда. Там есть всё, чтобы продержаться месяц».

Дверь была железной, тяжёлой, с ручкой, которую можно было открыть только ключом и кодом. Ключ висел на цепочке вместе с мятными леденцами. Код – дата её рождения, которую она не помнила, но Борис где-то нашёл и заставил выучить.

07.11.2031.

Она набрала цифры, провернула ключ. Замок щёлкнул с глухим, маслянистым звуком, и дверь отворилась, выпустив запах пыли, старой электроники и ещё чего-то – кисловатого, металлического, похожего на запах крови, которой давно нет, но память о ней въелась в стены.

Лина шагнула внутрь и закрыла за собой дверь.

Помещение было небольшим – метров двадцать, не больше. Стены из некрашеного бетона, пол из рифлёной стали, потолок, утыканный светодиодными панелями, которые загорались по датчику движения. В углу – раскладная кровать, армейская, с тощим матрацем. Рядом – стол, заваленный оборудованием: старый терминал, блоки питания, спутанные кабели, несколько нейроносителей в антистатических контейнерах. Дальше – стеллаж с консервами, водой, аптечка, ящик с инструментами.

И человек.

Он сидел за столом, спиной к ней, и что-то ковырял в терминале маленькой отвёрткой. Плечи широкие, осанка прямая, даже в полумраке чувствовалась выправка, которая не проходит до самой смерти. Лина замерла. Борис ничего не говорил о том, что здесь будет кто-то ещё.

– Я слышал, как ты шла, – сказал мужчина, не оборачиваясь. Голос низкий, хрипловатый, с лёгкой картавостью, которая делала его похожим на звук старого двигателя. – Топала, как танк. Борис учил тебя конспирации или только тому, как леденцы сосать?

– Кто вы? – спросила Лина. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

– Тот, кто ждал тебя с полуночи, – мужчина отложил отвёртку и повернулся.

Он был старше её, лет сорок, может, сорок пять. Лицо жёсткое, с глубокими морщинами у рта и на лбу, короткий ёжик седых волос, глаза – светлые, почти белые, с красноватыми прожилками, как у человека, который давно не спал или привык смотреть сквозь прицел. На левом виске, чуть выше уха, в кожу был вживлён старый имплант – металлическая пластина размером с монету, с потускневшими контактами и трещиной, которая шла от края к центру.

– Дамир, – представился он. – Борис сказал, что ты придёшь. Сказал ждать.

– Борис уехал, – Лина не двинулась с места. – Марк сказал…

– Марк много чего скажет, – Дамир усмехнулся, и усмешка получилась кривой, безрадостной. – Борис не уехал. Бориса повязали. Сегодня утром, на выезде из города. Я видел отчёт.

Лина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она прислонилась к стене, заставляя себя дышать.

– Он жив?

– Жив. Пока. Допрос ведут корпоративные, не полиция. Это значит, что его не посадят, а будут пытать, пока не узнают, куда ты делась и что нашла в архиве.

– Откуда вы знаете?

Дамир встал. Ростом он был выше неё на голову, и в полумраке убежища казался высеченным из того же серого бетона, что и стены.

– Потому что я был на его месте. Потому что у меня в башке до сих пор сидит их железка, которая пыталась меня перепрошить. Потому что я единственный, кто вышел оттуда живым и не превратился в овощ.

Он шагнул к ней, и Лина инстинктивно отступила, но Дамир не тронул её – протянул руку к её пальто, замер в сантиметре от кармана.

– Покажи, что ты вынесла.

Лина смотрела на его лицо, на шрам над бровью, на старый имплант, который пульсировал в такт пульсу. Синестезия молчала – не было ни запаха лжи, ни привкуса страха. Только металл, пыль и что-то тяжёлое, древнее, похожее на запах усталости.

Она достала кристаллы.

Дамир взял их, повертел в пальцах. Его руки были крупными, с обломанными ногтями и въевшейся грязью, но движения – точными, осторожными, как у хирурга.

– Воронов, – сказал он, глядя на маркировку первого кристалла. – И Ковальски. Борис говорил, что второй – это Марк. Тот, кто пришёл к тебе.

– Да.