Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 9)

Это самое страшное. Не боль. Не то, что он врос в мой позвоночник. А то, что он может управлять мной, а я не могу управлять им. Я – пассажир в собственном теле. А водитель – червь, который решил, что ему нужно поддерживать водный баланс носителя.

Они называют это «симбиоз». Я называю это «тюрьма». Но разница только в словах.

Илья, психолог, приходил утром. Сказал, что я должен вести дневник, чтобы «сохранить когнитивную связность». Он принес картонку и карандаш. Спросил, снятся ли мне сны. Я сказал, что не помню. Я соврал. Я помню. Мне снилась свалка, и я стоял по колено в жиже, а из трещин тянулись ко мне руки. Много рук. Руки тех, кого Сепсис сожрал за два года. Они тянулись, хватали меня за лодыжки, за колени, за пояс. Я пытался вырваться, но ноги не двигались – они приросли к бетону. А потом я проснулся и понял, что ноги не двигались не во сне. Они были пристегнуты. И Рулевой проверял, как я реагирую на ужас.

Он не дал мне проснуться сразу. Он держал меня в том сне еще несколько секунд, наблюдая за моими гормонами, за пульсом, за тем, как мое сердце выпрыгивает из груди. А потом выпустил эндорфины, и страх растаял, как дым. Я проснулся спокойным. Довольным. Счастливым даже. И ненавижу себя за это счастье.

Я записываю это, чтобы помнить. Я – Дмитрий Волков. Мне тридцать восемь лет. Я родился в Томске. Моя мать – Зоя Павловна. Она живет в поселке под Томском, собирает дождевую воду и ждет, когда вернется сын. Я должен вернуться. Я не вернусь. Я знаю это. Но я записываю, чтобы помнить, кто я. Потому что Рулевой хочет, чтобы я забыл. Он хочет, чтобы я был только телом. Контейнером. Инструментом.

Я не буду инструментом. Я буду помнить.

Или умру, пытаясь помнить».

В полдень пришла медсестра. Не Татьяна Сергеевна – другая, молодая, с красными от недосыпа глазами и дрожащими руками. Она проверила капельницу (все еще висела на стойке, но иглу вытащили еще утром), пощупала пульс на запястье, заглянула в зрачки с фонариком.

– Как себя чувствуете? – спросила она. Голос был тихим, будто она боялась разбудить кого-то.

– Как будто мне в спину засунули угря, – ответил Дмитрий. – А вы?

Она не улыбнулась. Только кивнула, записала что-то в планшет.

– У вас температура 37,8. Это норма. Рулевой запускает процессы регенерации. Может быть озноб, ломота, чувство жара. Если станет невмоготу – нажмите кнопку вызова.

Она показала на красную кнопку на стене, у изголовья.

– А если я нажму, вы меня отстегнете?

– Нет. Придет врач, посмотрит. Если нужно – введет обезболивающее.

– Обезболивающее? Рулевой и так глушит боль.

– Рулевой глушит не всю боль. Только ту, которая мешает выполнению задач. Обезболивающее – для вас. Чтобы вы спали.

– А спать мне нужно?

– Вашему телу – да. Вашему сознанию – нет. Рулевой будет работать, пока вы спите. Он закрепляет связи, тестирует рефлексы, калибрует сенсорику. Вы будете видеть сны. Странные. Не пугайтесь.

– Я уже видел.

– Видели? – она подняла глаза от планшета. – Что именно?

– Свалку. Руки. Они тянулись ко мне.

Медсестра отвела взгляд.

– Это нормально. Рулевой использует ваши воспоминания, чтобы строить нейронные карты. Он берет знакомые образы и встраивает в них свои сигналы. Через неделю сны станут спокойнее.

– А через неделю я вообще перестану видеть сны?

Она не ответила. Закончила записи, повернулась к выходу.

– Подождите, – сказал Дмитрий. – Как вас зовут?

– Лена.

– Лена, вы видели других кандидатов? Тех, кто был до меня?

Она замерла у двери. Ее спина напряглась, плечи поднялись к ушам.

– Видела.

– Они выжили?

– Двое – да. Остальные… не прошли отбор.

– А что с ними сделали?

Лена повернулась. Ее лицо было бледным, губы сжаты.

– Не спрашивайте. Вам не нужно это знать.

– Мне нужно знать, что будет со мной, если я не пройду отбор.

– Вы пройдете. Вы лучший кандидат. Они говорили.

– Это не ответ.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в динамике над дверью щелкнуло, и голос – мужской, резкий – произнес:

– Медсестра, покиньте палату. Объекту нужен отдых.

Лена вздрогнула, вышла. Дверь закрылась с мягким шипением герметизации.

Дмитрий остался один. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как Рулевой снова начинает свою работу. Тепло разливалось от позвоночника, забираясь в плечи, в шею, в затылок. Мышцы расслаблялись сами собой, веки тяжелели.

– Не хочу спать, – сказал он вслух, но голос прозвучал вяло, сонно.

Рулевой не слушал. Он вливал в кровь очередную порцию эндорфинов, и сознание Дмитрия таяло, как снег на солнце.

Он спал четыре часа. Или пять. Или двенадцать.

Проснулся от того, что его тело двигалось. Не он двигался – его тело. Он смотрел на потолок с той же точки, с которой засыпал, но чувствовал, как ноги сгибаются в коленях, подтягиваются к груди, потом выпрямляются. Ритмично, плавно, как поршни в двигателе.

Ремни были отстегнуты.

Дмитрий дернулся, попытался сесть – и не смог. Тело не слушалось. Он лежал, парализованный, и смотрел, как его собственные руки поднимаются над грудью, сжимаются в кулаки, разжимаются. Пальцы перебирали воздух, как будто искали что-то невидимое.

– Что… – прошептал он.

И тут он понял. Это не он. Это Рулевой. Пока он спал, паразит тестировал связи. Теперь, когда он проснулся, Рулевой продолжал, игнорируя его попытки вернуть контроль.

Левая нога согнулась в колене, правая вытянулась. Тело повернулось на бок. Руки уперлись в койку, приподняли корпус. Дмитрий почувствовал, как напрягаются мышцы пресса, спины, плеч. Он садился. Не он – его сажали.

– Нет, – сказал он. – Я не хочу.

Рулевой не обратил внимания. Тело село, свесило ноги с койки. Ступни коснулись холодного пола, и Дмитрий вздрогнул от этого ощущения – чужого, неожиданного, будто кто-то другой управлял его нервными окончаниями.

Он встал.

Ноги держали его, но походка была странной – неестественно прямой, с излишней амплитудой. Руки висели вдоль тела, расслабленные, но пальцы чуть подрагивали, как у пианиста перед сложным пассажем.

– Что ты делаешь? – спросил Дмитрий. Голос был испуганным, срывающимся.

Рулевой не ответил. Он повел тело к стене. Шаг, второй, третий. Дмитрий смотрел, как его собственная рука поднимается, касается стены, проводит по штукатурке. Пальцы ощупывали поверхность, искали неровности, трещины. Нашли. Зацепились.

Тело начало подниматься вверх.

– Нет! – закричал Дмитрий. – Нет, стой!

Он не мог остановиться. Руки и ноги двигались с пугающей координацией, находя опоры там, где их не должно было быть. Пальцы впивались в микротрещины штукатурки, ступни упирались в едва заметные выступы у плинтуса. Он лез по стене, как геккон, – плавно, бесшумно, неестественно.

Потолок приближался. Белая панель с сорока тремя трещинами теперь была в метре от его лица. Рука потянулась к ней, коснулась, надавила. Панель прогнулась, но не поддалась.

Тело замерло. Дмитрий висел на стене, в двух метрах от пола, и чувствовал, как Рулевой анализирует препятствие. Отростки в позвоночнике пульсировали, передавая сигналы в мышцы, корректируя хват.

– Ты не пройдешь, – прошептал Дмитрий. – Там бетон. Арматура. Ты не сможешь.

Рулевой, казалось, задумался. Тело медленно сползло по стене вниз, опустилось на четвереньки, потом выпрямилось. Дмитрий стоял посреди палаты, дрожащий, мокрый от пота, и смотрел на свои руки. Пальцы были красными, содранными, под ногтями – крошка штукатурки.