Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 8)

– И повторили. Не пытайтесь. Серьезно. Рулевой расценит любую попытку как угрозу и применит блокировку. Вы просто не сможете пошевелить рукой, если она потянется к спине.

– Проверим?

– Не надо.

Дмитрий попробовал. Он захотел поднять левую руку, чтобы дотронуться до затылка, где, как он чувствовал, под кожей скрывался конец Рулевого. Рука не двинулась. Она лежала вдоль тела, расслабленная, и никакой сигнал мозга не мог заставить ее пошевелиться.

– Видите, – сказал Илья. – Он умнее, чем вы думаете. Он знает, что вы хотите сделать, еще до того, как вы сами это осознаете. Он читает ваши намерения по электрической активности мозга.

– И что, я теперь всю жизнь буду прикован к этому червю?

– Не всю жизнь. До конца миссии. А миссия, как вы знаете…

– Я знаю, – перебил Дмитрий. – Я расходный материал. Если выживу – хорошо, если нет – тоже хорошо. Мое тело пригодится.

Илья помолчал, потом сказал:

– Вы злитесь. Это нормально. Но постарайтесь не злиться слишком сильно. Рулевой не любит агрессию.

– И что он делает?

– Наказывает. Покажет вам, что такое настоящая боль. Не злитесь. Будьте спокойны. Смиритесь. Это единственный способ выжить.

Дмитрий закрыл глаза. В темноте он снова почувствовал пульсацию Рулевого. Она была ровной, спокойной, как у опытного часовщика, который перебирает шестеренки. Его шестеренки.

– Илья, – сказал он, не открывая глаз.

– Да?

– Вы когда-нибудь видели того, кто выжил после этой операции?

Молчание. Потом:

– Нет.

– А сами бы согласились?

– Я не прохожу по генетическим маркерам. У меня нет вашей устойчивости к Сепсису. Рулевой отторг бы меня за несколько часов.

– Вам повезло.

– Возможно. Но я вам завидую.

Дмитрий открыл глаза и посмотрел на психолога. Тот сидел, опустив голову, и его лицо было бледным, осунувшимся.

– Чему завидовать? – спросил Дмитрий.

– Вы увидите звезды. Вы увидите то, что никто из нас не увидит. Даже если вы умрете там, вы умрете не здесь. Не в этой дыре, где воздух отравлен, а вода кипит от грибка. Вы умрете в космосе. Это… это достойно.

– Достойно, – повторил Дмитрий. – Меня превратили в марионетку, вживили в спину паразита, и это называется «достойно»?

– Лучше, чем умереть на свалке, – сказал Илья. – Лучше, чем превратиться в удобрение для Сепсиса.

Дмитрий не ответил. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как черная точка на ладони пульсирует в унисон с Рулевым. Два чужих ритма, которые постепенно сливались в один. Его ритм. Или не его?

– Оставьте меня, – сказал он.

Илья встал, вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Дмитрий остался один. Он попытался пошевелить правой рукой – она двинулась. Он поднял ее перед лицом. Ладонь была розовой, гладкой, только черная точка в центре. Он сжал кулак, разжал. Рука слушалась. Но где-то в глубине, в позвоночнике, Рулевой следил за каждым движением, оценивал, разрешал, запрещал.

– Ты меня слышишь? – спросил он шепотом.

Пульсация участилась. Один удар, два, три. Потом – пауза.

– Ты – мой тюремщик, – сказал Дмитрий. – Но ты – и мой шанс. Ты сделаешь меня сильнее. Ты дашь мне то, что они не смогут отнять.

Пульсация стала ровной, спокойной. Рулевой не понимал слов, но чувствовал намерения. И пока намерения Дмитрия не были направлены против него, он был спокоен.

– Я буду играть по твоим правилам, – прошептал Дмитрий. – Я буду спокойным, покладистым, смиренным. Я буду делать все, что они скажут. А потом, когда они отведут взгляд, я найду способ. Я вырву тебя. Или я стану тобой. Я переварю тебя, как переваривал Сепсис. Я превращу тебя в свою часть. Ты станешь моим, а не я – твоим.

Он закрыл глаза. Рулевой послал волну эндорфинов – успокоение, награду за смирение. Дмитрий принял ее, расслабился, провалился в сон.

И во сне он снова был на свалке, стоял по колено в черной жиже, а над ним, в тумане, проступало лицо матери. Она улыбалась, и из ее глаз росли тонкие, белые нити мицелия.

– Ты справишься, Митя, – сказала она. – Ты всегда справлялся. Ты переваришь и этого червя. Ты переваришь всех.

– Я не хочу никого переваривать, – ответил он.

– Придется, – сказала мать. – Или тебя переварят.

Она протянула руку, и на ее ладони чернела такая же точка, как у него.

– Мы теперь одинаковые, – сказала она. – Ты – мой гриб. Я – твой.

Он проснулся в холодном поту. Ремни на руках и ногах были мокрыми от пота, и в комнате пахло горечью и металлом. Черная точка на ладони пульсировала, и в такт ей пульсировал Рулевой в позвоночнике.

– Я не твой, – прошептал Дмитрий в темноту. – И ты не мой. Мы – одно. И они еще об этом пожалеют.

Из протокола операции № 7-Р-34. Расшифровка аудиозаписи:

«Мать»: «Интеграция завершена в 09:17. Параметры жизнедеятельности объекта – стабильны. Рулевой функционирует в штатном режиме. Уровень контроля – 94%. Рекомендовано наблюдение в течение 24 часов. При отсутствии осложнений – перевод в модуль предварительной подготовки».

Ассистент: «Объект демонстрировал попытки сопротивления на этапе сращивания. Уровень агрессии – высокий. Рулевой применил блокировку моторных функций и эндорфиновую коррекцию. Объект успокоился».

«Мать»: «Зафиксируйте. Психологический профиль объекта требует дальнейшей коррекции. В течение недели провести три сеанса когнитивного подавления. Объект должен быть полностью лоялен к моменту старта».

Ассистент: «А если не получится?»

«Мать»: «Получится. Рулевой не оставит ему выбора. Смирение или боль. Объект выберет смирение. Они всегда выбирают смирение».

Адаптационная палата №4, бункер-7.

16 сентября 2036 года.

06:17 местного.

Они не дали ему бумагу. Они дали картонку – плотную, ламинированную, с тиснением «Ковчег-7. Собственность РФ». И огрызок карандаша, заточенного ножом так криво, что грифель выкрашивался при каждом нажатии. Дмитрий писал, прижимая картонку к колену, потому что руки были пристегнуты ремнями к койке, и единственное положение, в котором можно было вывести хоть что-то, – согнуться, подтянуть колени к груди и писать, уткнувшись лицом в бедро.

Ремни не давали разогнуться. Они были мягкими, с поролоновой прокладкой, но застегнуты так, что между запястьем и пряжкой не проходил палец. Дмитрий проверил. Утром, когда проснулся, он попытался просунуть большой палец левой руки под ремень – не вышло. Тогда он попробовал дернуть, рвануть, чтобы ослабить фиксацию. Ремень не поддался, а Рулевой в позвоночнике послал короткий, резкий импульс боли – предупреждение. Дмитрий замер, выдохнул, расслабился. Боль ушла.

Он писал медленно, выводя буквы, которые рассыпались из-под грифеля, оставляя на ламинированной поверхности серые, жирные следы.

«16 сентября. День первый (или второй? Они выключили свет на ночь, и я потерял счет времени). Меня зовут Дмитрий Волков. Я – санитар зоны Бета-7. Я – кандидат №7. Я – расходный материал первого уровня. Я пишу это, чтобы не забыть, кто я. Потому что мое тело уже начинает забывать.

Рулевой изменил осанку. Я лежу на спине, и позвоночник выгнут так, будто под лопатки положили кирпич. Это не я. Это он. Он выпрямляет меня, растягивает, чтобы не было застойных явлений. Я чувствую, как его отростки массируют мышцы вокруг позвоночника – ритмично, скучно, как насос, качающий воду. Это не больно. Это неприятно. Как будто кто-то чужой ворочается под кожей, устраиваясь поудобнее.

Голова кружится. Они сказали, что это из-за эндорфинов – Рулевой выделяет их, чтобы я не паниковал. Я не паникую. Я спокоен. Слишком спокоен. Когда я пытаюсь злиться, злость гаснет, не успев разгореться. Когда я пытаюсь бояться, страх становится вязким, тягучим, как патока, и тонет в тепле. Я знаю, что это не мое спокойствие. Это его. Он убаюкивает меня, как мать ребенка.

Я боюсь, что скоро перестану отличать его мысли от своих. Или уже перестал?»

Карандаш сломался. Грифель выпал, оставив на картонке глубокую царапину. Дмитрий выругался, попытался заточить огрызок ногтем – не вышло. Ногти были коротко острижены, и под ними, на розовой коже, проступали тонкие, едва заметные черные линии. Следы вчерашнего контакта. Или новые? Он не помнил, чтобы они были там до операции.

Он бросил карандаш на тумбочку. Звякнуло стекло – там стояла кружка с водой и ампула с чем-то желтым, оставленная медсестрой. «Пейте после еды». Еды не было. Была тошнота, которая подкатывала к горлу волнами, и сухость, от которой язык прилипал к нёбу.

Он взял кружку левой рукой (правая все еще плохо слушалась, пальцы подергивались в такт пульсу) и сделал глоток. Вода была теплой, с привкусом хлора и металла. Он выпил половину, поставил кружку, снова взял картонку.

«Рулевой заставляет меня пить. Я не хотел пить – горло саднило, и каждое движение кадыка отдавалось в позвоночнике тупой болью. Но рука потянулась к кружке сама. Я не давал команду. Он дал. Я почувствовал, как его отростки сжались в грудном отделе, посылая сигнал к мышцам плеча. Рука поднялась. Я попытался опустить ее – не смог. Он сильнее. Он поднес кружку к губам, наклонил. Я пил, потому что он хотел, чтобы я пил.