Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 10)

– Не делай так больше, – сказал он. – Ты понял? Я не ящерица. Я человек. Я хожу ногами по полу.

Рулевой не ответил. Но в следующий миг Дмитрий почувствовал, как контроль возвращается к нему. Пальцы сжались в кулаки – уже по его воле. Ноги подкосились, он упал на койку, тяжело дыша.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как по лицу текут слезы. Не от страха – от бессилия. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было квартирой, в которой поселился чужой, и этот чужой ходил по стенам, когда хозяин спал.

Он взял картонку, карандаш. Грифель сломался, но остался еще кусочек – он писал им, царапая ламинат.

«Он водил меня по стене. Как паука. Я висел на потолке и смотрел вниз, на свое тело, которое висело там, где не должно было быть. Это был не я. Это был он. Он тестирует границы. Он ищет выход. Или он ищет, что я могу?

Они сказали, что Рулевой будет помогать мне в экстремальных условиях. Что я смогу ползать по вертикальным поверхностям, если понадобится. Но сейчас не экстремальные условия. Сейчас он просто разминается. Он учится управлять мной, как куклой.

Я – кукла. У меня есть хозяин. Его зовут Рулевой. Он живет у меня в позвоночнике и дергает за ниточки, когда хочет.

Лена сказала, что двое кандидатов выжили. Я видел их – когда меня вели в процедурную. Они сидели в палате напротив, в таких же койках, пристегнутые такими же ремнями. У одного не было кожи на лице – вместо нее натянута прозрачная мембрана, сквозь которую видно, как двигаются мышцы, когда он говорит. У другого вместо руки – культя с металлическими разъемами. Он сидел и смотрел в стену, и глаза у него были пустые, как у рыбы на прилавке.

Они выжили. Но они уже не люди. Они – то, что осталось от людей, когда Рулевой заканчивает работу.

Я не хочу стать таким. Я лучше умру.

Но я не могу умереть. Рулевой не даст. Я уже пробовал – когда он водил меня по стене, я попытался отпустить руки, упасть, разбить голову. Он не позволил. Пальцы сжались крепче, и я висел, пока он не решил, что достаточно.

Я в ловушке. В собственном теле. В собственной голове. И единственный способ выбраться – стать сильнее. Перерасти его. Переварить.

Я – Дмитрий Волков. Я перевариваю то, что убивает других. Я переварю и Рулевого. Стану им. А потом стану собой. Или умру, пытаясь».

Вечером пришел Илья. Психолог сел на стул у койки, положил планшет на колени, посмотрел на Дмитрия поверх очков.

– Я слышал, вы сегодня лазали по стенам.

– Не я. Он.

– Рулевой тестирует новые связи. Это нормально.

– Нормально? – Дмитрий приподнялся на локтях. Руки дрожали, но держали. – Я висел на потолке, как муха, а вы говорите, это нормально?

– Для первой ночи после имплантации – да. Рулевой должен понять, на что способно ваше тело. Каковы пределы гибкости, силы, выносливости. Он ищет оптимальные режимы.

– А если я сломаю шею, пока он ищет?

– Он не допустит. Рулевой чувствует прочность костей, эластичность связок, запас прочности мышц. Он не даст вам травмироваться. Вы в безопасности.

– В безопасности, – повторил Дмитрий. – Я в камере, привязанный к койке, с червем в спине, который управляет моим телом. И это вы называете безопасностью?

– Это относительная безопасность, – Илья поправил очки. – Абсолютной безопасности не бывает. Но сейчас вы под защитой. Рулевой не даст вам умереть. Он заинтересован в вашем выживании.

– Потому что без меня он сдохнет.

– Потому что вы – его носитель. Без вас он – просто культура клеток в пробирке. С вами – он часть живого организма. Ему выгодно, чтобы вы жили.

– И чтобы я был послушным.

– И чтобы вы были послушным, – согласился Илья. – Это правда. Рулевой будет подавлять любое непослушание. Но если вы будете сотрудничать, он будет вознаграждать. Эндорфины, дофамин, серотонин. Вы будете чувствовать себя хорошо. Вы будете счастливы.

– Счастливы быть рабом.

– Счастливы быть частью чего-то большего, – мягко сказал Илья. – Вы не представляете, как это ощущается. Я работал с кандидатами, которые прошли полную интеграцию. Они говорили, что Рулевой дает им чувство… единства. С собой, с кораблем, с миром. Они перестают чувствовать одиночество, потому что Рулевой всегда с ними. Он – друг, который никогда не предаст, не бросит, не умрет.

– Друг, который врос мне в позвоночник, – Дмитрий усмехнулся. – Вы это серьезно?

– Серьезно. Вы не знаете, что такое одиночество, Волков. Вы думаете, что знаете, потому что два года проработали на свалке. Но там вы видели людей, слышали голоса, чувствовали запахи. А в космосе, на корабле, в пустоте – там нет никого. Только вы и Рулевой. И вы будете благодарны ему за то, что он есть.

– Вы пытаетесь меня убедить, что паразит – это подарок?

– Я пытаюсь вам помочь, – Илья вздохнул, снял очки, протер стекла. – Сопротивление бесполезно. Рулевой сильнее. Чем больше вы будете бороться, тем больше боли он причинит. А потом все равно сломает. Всегда ломает. Я видел это четырнадцать раз. Четырнадцать кандидатов пытались бороться. Четырнадцать проиграли. Те, кто выжил, сдались первыми. И живут до сих пор.

– Где они? Я хочу их видеть.

– Зачем?

– Чтобы понять, во что я превращаюсь.

Илья надел очки, помолчал.

– Хорошо. Я договорюсь. Завтра утром вас переведут в общую палату. Вы сможете поговорить с ними.

– Спасибо.

– Не благодарите. Вы не обрадуетесь.

Он встал, направился к выходу. У двери обернулся.

– Волков, ваша мать… Она звонила сегодня. Спросила, как вы.

– Что вы ей сказали?

– Что вы в командировке. Что с вами все хорошо.

– Хорошо, – Дмитрий горько усмехнулся. – Да, у меня все хорошо. Мне в спину вживили паразита, который водит меня по стенам. Отличная командировка.

– Она не узнает. Никто не узнает.

– А когда я не вернусь?

– Мы скажем, что вы погибли при исполнении. Героически. Она будет гордиться.

– Гордиться, – повторил Дмитрий. – Она будет гордиться тем, что ее сын стал удобрением для космического грибка.

Илья не ответил. Вышел, закрыл дверь.

Дмитрий лежал в темноте, глядя в потолок. Рулевой пульсировал ровно, спокойно, и это спокойствие передавалось телу, расслабляя мышцы, замедляя сердцебиение.

– Не хочу спать, – прошептал Дмитрий. – Опять полезешь по стенам.

Но глаза закрывались сами. Веки тяжелели, сознание плыло, погружаясь в теплую, вязкую темноту.

И в этой темноте он снова увидел свалку. Черную жижу, трещины в бетоне, из которых сочится свет. И руки. Много рук. Они тянулись к нему, хватали за лодыжки, за колени, за пояс, тянули вниз, в черноту.

– Пустите, – сказал он. – Я не хочу.

Руки не отпускали. Они сжимались все сильнее, и он чувствовал, как холодная жижа поднимается выше, заливает грудь, шею, подбородок.

– Ты наш, – сказали руки. – Ты теперь наш. Навсегда.

Он хотел закричать, но жижа заполнила рот, нос, уши. Она была густой, сладковатой, и он чувствовал, как она проникает внутрь, течет по пищеводу, заполняет легкие.

И вдруг – боль. Резкая, обжигающая, в позвоночнике. Рулевой дернулся, послал импульс, который разорвал сон.

Дмитрий проснулся с криком. Легкие горели, хотя он дышал. Лицо было мокрым от слез и пота. Руки и ноги дергались в конвульсиях – Рулевой выводил его из шока, заставляя мышцы сокращаться, чтобы разогнать кровь.

– Хватит, – прохрипел он. – Хватит, я проснулся.

Рулевой успокоился. Пульсация замедлилась, стала ровной, глубокой. Эндорфины хлынули в кровь, смывая страх, ужас, отчаяние.

Дмитрий лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как его тело расслабляется, как сознание наполняется теплом и покоем.

– Ты не дал мне утонуть, – сказал он. – Спасибо.

Он не знал, кому говорит спасибо – Рулевому или себе. Или тому, кем они становились вместе.