Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 6)
Лифт. Они вошли втроем, и Дмитрий заметил, что кнопок в кабине нет – только считыватель карт. Женщина приложила пластиковую карточку к панели, и лифт поехал вниз. Секундомер на панели показывал глубину: 5 метров, 10, 20, 30. На сорока метрах лифт остановился.
Двери открылись. Коридор стал шире, потолок выше, освещение – ярче, белее, стерильнее. Стены здесь были не бетонными, а металлическими, с герметичными швами. Воздух – другой, плотный, насыщенный, с запахом антисептика и еще чего-то сладковатого, химического.
– Процедурная номер семь, – сказал мужчина, указывая на дверь с надписью красным: «ЗОНА 4+. БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ. ДОСТУП ТОЛЬКО ПО ПРОПУСКАМ».
Дмитрий остановился.
– Я не зайду туда, пока не узнаю, что со мной будут делать.
Мужчина и женщина переглянулись. Женщина достала планшет, пробежала пальцем по экрану.
– Волков, вы подписали согласие на медицинское вмешательство вчера в 14:23. Пункт 3.1: имплантация симбиотического организма в спинномозговой канал. Пункт 3.2: нейроинтеграция с системами корабля. Пункт 3.3: когнитивная коррекция при необходимости.
– Я подписал под дулом пистолета, – сказал Дмитрий. – Или вы забыли про группу захвата?
– Вы подписали добровольно, – голос женщины был спокоен. – Запись подписания есть на видео. Если вы сейчас откажетесь, мы будем вынуждены активировать пункт 14.3 трудового договора, который предусматривает принудительную медицинскую адаптацию в случае угрозы распространения биоматериала класса 4+. А у вас на ладони – спора Сепсиса. Вы – угроза. Мы имеем право.
Дмитрий посмотрел на свою руку. Черная точка. Маленькая, безобидная, но он знал, что она там. И они знали.
– Вы можете войти сами, – добавила женщина, – или мы вам поможем. Разницы нет. Результат будет один.
Он вошел сам.
Процедурная была похожа на операционную, но не на ту, что показывают в фильмах. Там не было ярких ламп, блестящих инструментов и суетящихся медсестер. Вместо этого – полумрак, стены, покрытые пластиковыми панелями с миллиметровой разметкой, и в центре – стол. Не обычный хирургический, а какой-то странный, напоминающий раскрытую раковину: металлическое ложе с выемками для головы, рук, ног, и над ним – три роботизированные руки, сложенные, как лапы паука в ожидании.
В углу – стойка с мониторами. На них – анатомические модели, схемы кровообращения, графики, которые ползли вверх-вниз, отслеживая что-то невидимое.
У стойки стояла женщина. Та самая, которую Дмитрий уже видел на видео с планшета – «Мать». Главный технолог. Вживую она выглядела иначе: ниже ростом, плотнее, с лицом, которое невозможно было разглядеть из-за пластикового забрала. На ней был не халат, а герметичный скафандр с горбом на спине – как у него самого вчера, только новый, без изоленты и трещин.
– Волков, – сказала она, не оборачиваясь. – Ложитесь на стол. Мы начинаем через пять минут.
– Мне хотя бы скажут, что вы собираетесь делать? – спросил Дмитрий, подходя к столу. Холод исходил от металла, как от могильной плиты.
– Вам уже все сказали. Имплантация симбионта. Мы называем его «Рулевой». Он заменит поврежденные нервные узлы, возьмет на себя управление моторикой в экстремальных условиях и обеспечит нейроинтеграцию с кораблем.
– Заменит? – Дмитрий провел пальцем по краю стола. – А что будет с моими нервными узлами?
– Они останутся на месте. Рулевой прорастет в них, образуя синаптические связи. Через несколько недель вы перестанете чувствовать разницу между своими нервами и его отростками. Вы будете единым организмом.
– Единым организмом с червем.
– С симбионтом. Разница существенна. Червь паразитирует. Рулевой – сотрудничает. Он не будет питаться вашими тканями, если вы не будете умирать. В случае вашей смерти он перейдет в режим консервации и будет ждать нового носителя.
– Обнадеживает, – сказал Дмитрий. – А если я не умру?
– Тогда вы будете самым эффективным пилотом в истории. Ложитесь.
Он лег. Металл был ледяным, и тело сразу покрылось мурашками. Выемки для головы и рук оказались точно подогнаны под его рост – будто стол делали специально для него. Или для кого-то, кто был точно такого же размера.
Роботизированные руки над ним зашевелились. Медленно, как живые, они опустились, коснулись его плеч, бедер, шеи. Фиксаторы – пластиковые, холодные, с мягкими прокладками – обхватили его так, что он не мог двинуться. Голова была зажата в тиски, которые позволяли только смотреть прямо в потолок – в белую, стерильную панель, за которой, он знал, прятались камеры и микрофоны.
– Приступаем, – сказала «Мать».
Она подошла к столу, и ее лицо в забрале нависло над ним. Дмитрий увидел свое отражение в пластике – бледное, испуганное, с черными кругами под глазами.
– Наркоз? – спросил он.
– Не понадобится. Рулевой должен чувствовать ваше тело, чтобы прижиться. Общая анестезия нарушает синаптический импринтинг. Местная – возможна, но она исказит сигналы, и симбионт может неправильно интегрироваться.
– То есть я буду в сознании, когда вы будете резать мне спину?
– Не спину. Позвоночник. Мы будем вскрывать спинномозговой канал. Вы ничего не почувствуете – местная анестезия будет достаточно глубокой, чтобы блокировать боль. Но вы будете ощущать давление, движение, температуру. Это нормально.
– Нормально, – повторил Дмитрий. – Вы хоть раз делали это на себе?
«Мать» не ответила. Она отошла к стойке, нажала несколько клавиш. Роботизированные руки замерли, и в процедурной раздался голос – женский, синтезированный, из динамиков:
«Начало процедуры имплантации симбионта "Рулевой". Протокол 7-Р-34. Объект: Волков Дмитрий Андреевич. Время: 06:00. Фиксация – выполнена. Асептика – выполнена. Доступ к спинномозговому каналу – готов».
– Разрежьте халат, – сказала «Мать».
Одна из роботизированных рук выдвинула из своего корпуса тонкое лезвие. Дмитрий услышал, как ткань на спине расходится с сухим треском. Холодный воздух коснулся голой кожи. Он лежал лицом вниз, но видел перед собой только белый пластик стола, в который упирался подбородком.
– Местная анестезия, – объявила «Мать». – Четыре точки. Не двигайтесь.
Он почувствовал уколы в спину – один, второй, третий, четвертый. Острые, как осиные жала, потом – тепло, разливающееся по коже, и он перестал чувствовать спину вообще. Будто она исчезла. Будто его тело кончалось на уровне лопаток, а ниже – только пустота.
– Доступ. Скальпель.
Он не видел, что она делает, но слышал. Звук разрезаемой кожи – не хруст, а влажный, тягучий шорох, как если бы рвали плотную бумагу, пропитанную маслом. Потом – щелчок, с которым раздвинули края раны.
«Мать» комментировала для записи:
– Кожный разрез от Th3 до L2. Подкожная клетчатка – минимальна. Фасция – рассечена. Мышцы – разведены ретрактором. Обнажены остистые отростки Th7–Th12.
Дмитрий чувствовал только давление. Кто-то надавливал на его позвоночник – не больно, а странно, будто внутри него, под кожей, кто-то ворочался, пытаясь вылезти наружу.
– Вы в порядке? – спросила «Мать».
– Нет, – ответил он. – У меня в спине ковыряются. Я не в порядке.
– Сердечный ритм учащен. Адреналин выше нормы. Постарайтесь дышать ровнее. Если вы будете слишком напряжены, мышцы будут мешать.
– Я постараюсь расслабиться, пока вы пилите мне позвоночник.
– Не пилим. Срезаем остистые отростки. Это не больно.
Он услышал звук, похожий на то, как пилят сухое дерево, только тоньше, выше. Вибрация прошла по всему телу, от затылка до пяток. Зубы заныли, хотя он не сжимал их.
– Ламинэктомия, – сказала «Мать». – Удаление дужек позвонков Th8–Th10. Твердая мозговая оболочка – визуализирована. Целостность – сохранена.
Дмитрий понял, что сейчас они доберутся до спинного мозга. До того самого места, где проходит главный кабель, соединяющий его тело с головой. И туда они вставят своего угря.
– Я передумал, – сказал он. – Остановитесь.
– Поздно, – ответила «Мать». – Раскрыт спинномозговой канал. Остановка сейчас приведет к инфицированию и неврологическим осложнениям. Мы должны закончить.
Она подошла к стойке, открыла холодильник. Оттуда достала прозрачную капсулу длиной около двадцати сантиметров. Внутри, в мутноватом растворе, плавало нечто, скрученное спиралью. Оно было полупрозрачным, с розоватым оттенком, и сквозь кожу просвечивали тонкие, извилистые нити – нервные волокна, которые пульсировали в такт насосу, поддерживающему жизнь в капсуле.
– Myxine neurorector, – сказала «Мать», показывая капсулу камере. – Гибрид миксины и человеческих нейронов. Генетически модифицирован для интеграции с периферической нервной системой носителя. Температура активации – 36.6. Питательная среда – стандартная, на основе плазмы.
Она открыла капсулу.
Существо шевельнулось. Оно развернулось, вытягиваясь во всю длину, и Дмитрий увидел его голову – не голову в привычном смысле, а черную, блестящую каплю, окруженную тонкими, как волосы, щупальцами. Они шевелились, ощупывая воздух, искали что-то.
– Положите его на рану, – сказала «Мать» ассистентке, которая до этого стояла молча в углу.
Ассистентка – женщина в таком же скафандре – взяла существо пинцетом. Оно извивалось, пытаясь выскользнуть, но она удержала его и опустила на спину Дмитрия, прямо в разрез.
Холод. Невыносимый холод, который Дмитрий почувствовал даже сквозь анестезию. Существо прикоснулось к обнаженной твердой мозговой оболочке, и его щупальца начали вбуравливаться в нее, как корни в землю.