Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 13)

Психолог: Илья К.

Ход сеанса: Объект демонстрировал высокий уровень тревожности, компенсируемый вербальной агрессией и иронией. К концу сеанса тревожность снизилась, объект стал более открытым для диалога. Зафиксированы элементы терапевтического переноса – объект проявил интерес к личности психолога, задавал вопросы о его мотивации и семейном положении.

Оценка состояния: Объект осознает свое положение, но не принял его. Сохраняется внутреннее сопротивление, которое может проявляться в виде пассивного неповиновения в будущем. Риск суицидального поведения снижен за счет контроля со стороны симбионта, но сохраняется на уровне когнитивных установок (объект рассматривает смерть как допустимый вариант).

Рекомендации:

1. Провести не менее трех дополнительных сеансов когнитивной коррекции.

2. Использовать технику «позитивного рефрейминга» для изменения отношения объекту к симбионту.

3. Ввести в программу подготовки элементы медитации и дыхательных практик для снижения тревожности.

4. При отсутствии прогресса – рассмотреть возможность фармакологической коррекции (антидепрессанты, анксиолитики).

Примечание: Объект обладает высоким интеллектом и развитой рефлексией, что облегчает терапевтическую работу, но одновременно создает риск формирования «ложного смирения» – внешней адаптации при сохранении внутреннего сопротивления. Рекомендуется усилить контроль за поведением объекта в нерегламентированных ситуациях (ночное время, периоды без внешней стимуляции).

Красноярск-26, бункер-7, центрифуга-гипербарическая камера.

18 сентября 2036 года.

04:00.

Будильник не звонил. Дмитрия разбудил Рулевой – резким, коротким импульсом в поясницу, от которого он подскочил на койке, как ужаленный. Сердце колотилось, руки тряслись, но уже через три секунды паразит залил кровь эндорфинами, и паника схлынула, сменившись ровным, искусственным спокойствием.

– Подъем, – раздался голос из динамика. – Через пятнадцать минут сбор в шлюзовом отсеке. Симуляция выхода в открытый космос. Форма одежды – скафандр «Скат-4М». Явка обязательна.

Дмитрий сел. Тело слушалось, хотя мышцы ныли после ночных тестов – Рулевой снова гонял его во сне, заставляя ползать по стенам и висеть на потолке. На этот раз он проснулся на полу, свернувшись калачиком, с чувством, что его выжали, как тряпку. Но лицо было целым, губы не разбиты – Рулевой научился смягчать приземления.

– Симуляция, – повторил он вслух. – Выход в космос. Зачем? Мы же еще на Земле.

Ответа не последовало. Он встал, подошел к стене, где висел новый комбинезон – белый, плотный, с горбом на спине, как у технологов. «Скат-4М». На плече – нашивка с голограммой: «Ковчег-7. Экипаж». Ниже – его имя, напечатанное мелким шрифтом.

Он надел комбинезон. Ткань была тяжелой, прорезиненной, с внутренним слоем, который холодил кожу. Горб на спине оказался жестким, с металлическими разъемами, и когда он застегнул последнюю застежку, Рулевой дернулся, и Дмитрий почувствовал, как из позвоночника выходят тонкие проводки, втыкаясь в разъемы скафандра. Тело дернулось, мышцы напряглись, и на секунду ему показалось, что он стал выше, сильнее, тяжелее.

– Синхронизация со скафандром выполнена, – произнес женский голос – не из динамика, а прямо в голове, через костную проводимость. – Герметичность – 98%. Системы жизнеобеспечения – активны.

Голос был чужим, но знакомым – «Мать». Ее искусственный тембр, вшитый в нейроинтерфейс.

– Я слышу тебя, – сказал Дмитрий. – Ты теперь и в голове у меня?

– Нейроинтерфейс активирован. Это стандартный протокол для внекорабельной деятельности. Я буду сопровождать вас в ходе симуляции.

– Сопровождать или контролировать?

– Обе функции.

Дмитрий усмехнулся, но спорить не стал. Он вышел в коридор, где уже ждал конвой – двое военных в черном, с пластиковыми щитами. Они молча развернулись и повели его к лифту.

Центрифуга-гипербарическая камера находилась на глубине шестидесяти метров. Лифт спускался долго, с монотонным гудением, и Дмитрий успел разглядеть свои руки в свете неоновых ламп: под кожей правой ладони черная точка пульсировала, и вокруг нее появилась тонкая сеть сосудов, которые раньше не были видны. «Сепсис прорастает», – подумал он. – «Или Рулевой расширяет сеть».

Лифт остановился. Двери открылись в огромный зал, который Дмитрий увидел впервые. Потолок терялся в темноте, пол был выложен металлическими плитами с люками и шлангами. В центре зала стояла камера – цилиндр из бронированного стекла, окруженный роботизированными манипуляторами и паутиной кабелей. Внутри камеры – два кресла, похожие на те, что были в процедурной, только больше, с массивными подлокотниками и ремнями, напоминающими смирительные.

У камеры уже стоял человек в таком же скафандре, как у Дмитрия. Он был выше ростом, шире в плечах, с круглым, обветренным лицом, которое Дмитрий видел в лазарете – кандидат, которого звали Глеб. Бывший водолаз. Тот самый, у которого отказали почки после вживления Рулевого, но его все равно держали в программе.

Глеб обернулся, когда Дмитрий подошел. Его лицо было бледным, под глазами – черные круги, губы потрескались. Но он улыбнулся – широко, по-дружески.

– Волков? – спросил он. Голос был хриплым, с кашлем. – Тебя тоже пригнали на этот цирк?

– Похоже на то, – Дмитрий остановился рядом. – Ты как себя чувствуешь?

– Как говно, – Глеб усмехнулся. – Почки отказали еще неделю назад. Меня возят на диализ каждые шесть часов. А сегодня сказали: «Надевай скафандр, идем в симулятор». Сказали, что это важно для отбора.

– А ты что думаешь?

– Думаю, они хотят проверить, сдохну я в вакууме или нет, – Глеб почесал затылок. – Если сдохну – значит, не годен. Если нет – значит, годен. Простая математика.

Дмитрий посмотрел на камеру. Внутри кресла были обращены друг к другу, между ними – пульт с рычагами и мониторами. Снаружи техники в синих комбинезонах проверяли шланги, кабели, датчики.

– Сколько нас сегодня? – спросил он.

– Только двое. Остальных… – Глеб замолчал, посмотрел в сторону. – Остальных больше нет. Ты не слышал? Вчера ночью у кандидата №3 пошло отторжение. Рулевой съел его спинной мозг за четыре часа. Он орал так, что в лазарете стекла дрожали. К утру его переработали в биомассу.

– Переработали?

– А ты думал, куда девают тела? – Глеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – В реактор. Корм для корабля. Ничего лишнего. Мы же расходный материал.

Дмитрий молчал. Он знал это – читал в протоколах. Но слышать из уст человека, который сам был на грани, было иначе.

– А ты? – спросил он. – Ты тоже расходный?

– Я – самый расходный, – Глеб поднял руку, показывая шрам на запястье – длинный, неровный, как будто резали тупым ножом. – Они уже трижды меня списывали. Но я все равно живу. Хотели уже в реактор кинуть, а я – живой. Говорят, у меня сильный дух. Или тупой, не помню.

– Ты хочешь жить?

– А кто не хочет? – Глеб посмотрел на него удивленно. – Ты что, смерти хочешь?

– Я хочу понять, – сказал Дмитрий. – Зачем все это. Зачем мы здесь.

– А я не хочу понимать, – Глеб отвернулся. – Я хочу, чтобы моя бабка в Воронеже получила паек. Она там одна, без меня пропадет. А они обещали: если я соглашусь на операцию, ей будут давать еду и лекарства. Вот я и согласился. А понимать… Понимать – это для умных. Я тупой. Я просто делаю, что говорят.

Он замолчал. Техники закончили проверку, и из динамиков раздался голос диспетчера:

– Кандидаты Глеб и Волков, займите места в камере. Симуляция начнется через десять минут.

– Пошли, – Глеб хлопнул Дмитрия по плечу. – Будь мужиком. Не ссы.

Кресла были жесткими, с подголовниками, которые фиксировали голову так, что повернуться можно было только всем корпусом. Ремни – широкие, с гидравлическими замками – затянулись сами, как только Дмитрий сел. Они прошлись по груди, по бедрам, по голеням, и через минуту он был пристегнут так, что не мог пошевелить даже пальцами.

Рулевой в позвоночнике ожил. Отростки задвигались, посылая сигналы в скафандр. Дмитрий почувствовал, как воздух внутри комбинезона стал плотнее, как датчики на груди и запястьях начали передавать данные. Перед глазами, на внутренней стороне шлема, загорелась индикация: давление, пульс, температура, уровень кислорода. Все было в норме.

– Волков, ты как? – голос Глеба звучал в наушниках. – У меня давление скачет. Они там что, вакуум включат?

– Не знаю, – ответил Дмитрий. – Наверное, да.

– А скафандры у нас настоящие?

– Настоящие.

– А если разгерметизация?

– Тогда мы умрем.

Глеб засмеялся. Смех был нервным, срывающимся.

– Ты забавный. Все так серьезно. А я уже привык. Знаешь, сколько раз я тонул? Четыре раза. Меня доставали со дна, откачивали, и я снова лез в воду. Водолаз – это такая работа: тонешь каждый раз, а потом воскресаешь.

– А сейчас воскреснешь?

– Не знаю, – Глеб замолчал, потом добавил тихо: – Слушай, Волков, если я не вывезу… ты скажи им, чтобы бабке паек отправили. Обещают ведь. Скажи, что я… что я выполнил контракт.

– Скажу, – ответил Дмитрий.

– Спасибо. Ты хороший мужик. Жалко, что мы не выпьем вместе. Я слышал, у вас на свалке спирт был. Хороший?

– Технический. Желудки жжет.

– А я любил водку. «Белая береза» называлась. Сейчас такой не делают. Сепсис все заводы сожрал. А ты пил «Березку»?