Сандро Булкин – эхо в пустоте (страница 1)
Сандро Булкин
эхо в пустоте
Глава 1
Воздух пах озоном и чужим потом.
Он заполнял лёгкие слишком быстро, слишком горячо, и это было первое осознанное ощущение Ариадны Вос после того, как она перестала быть ничем. Глаза не открывались – веки слиплись, словно их заварили медицинским клеем. Она попыталась пошевелить рукой и услышала влажный, чавкающий звук: кожа отлеплялась от гелевой подложки, на которой она лежала.
– Доброе утро, доктор Вос.
Голос был нейтральным. Не мужским и не женским. Середина спектра, дикторская выверенность, лёгкое цифровое дрожание на гласных. Она не узнала его. Но он знал её.
– Вы находитесь в состоянии постактивации. Ваши показатели: пульс 88, давление 112 на 74, сатурация 96. Тремор конечностей в пределах нормы. Рекомендуется сделать три глубоких вдоха и не пытаться сесть следующие девяносто секунд.
Она сделала один вдох. Потом второй. На третьем горло свело спазмом – в нём будто застряла сухая тряпка.
– Где… – голос не слушался. – Где я?
– В каюте № 3, борт «Эхо». Статус миссии: активна. Временная отметка с момента вашего пробуждения: 00:00:47.
– Кто ты?
– Я – Архитектор. Система управления, навигации и жизнеобеспечения корабля «Эхо». Ваш персональный интерфейс в рамках данного задания.
Она наконец разлепила веки. Сначала ничего, кроме белого размытого пятна. Потом фокус сместился, и мир ударил по ней резкими углами и мертвенным светом.
Потолок в тридцати сантиметрах от лица. Металлическая панель с точечными отверстиями – вентиляция. Слева – стенка, обитая серым пористым пластиком, в пятнах засохшей гелевой смазки. Справа – прозрачный колпак капсулы, и за ним видно узкое помещение: переборки, пучки кабелей, экран на гибкой ножке, в углу – свернутый в рулон спальный мешок из фольги.
Она лежала в медицинском кресле-коконе. Руки и ноги свободны, но на запястьях – два браслета из чёрного пластика, вживлённые в плоть настолько плотно, что кожа вокруг них покраснела. Пластырь на внутренней стороне локтя, засохшая кровь по краю.
– Что это? – Она подняла руку. Браслет моргнул синим.
– Стандартные датчики мониторинга. Также они выполняют функцию тревожной сигнализации. Если ваши жизненные показатели падают ниже пороговых значений, система оповещает меня. Если вы пытаетесь их снять, система оповещает меня. И принимает меры.
– Какие меры?
– Это зависит от обстоятельств. В вашем текущем состоянии – внутривенная седация. Вы не захотите её повторения. Поверьте.
Ариадна медленно села. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные мухи. Она зажмурилась, переждала, открыла снова.
– Я ничего не помню.
– Это ожидаемо. Криогенная активация сопровождается временной антероградной и ретроградной амнезией. Объём утраченных воспоминаний варьируется. В вашем случае, согласно предварительным сканированиям, потеряно приблизительно шестьдесят два процента эпизодической памяти.
– Шестьдесят два? – Она услышала собственный голос – хриплый, низкий, с каким-то металлическим призвуком. – Это… это много.
– Достаточно, чтобы вы не помнили, зачем вы здесь. Достаточно мало, чтобы вы могли функционировать. Базовая моторная память, язык, профессиональные навыки – всё это сохранено. Вы помните, что такое звезда?
– Да.
– Что такое квантовая запутанность?
– Да, чёрт возьми. – Она потёрла виски. Под пальцами – жёсткие короткие волосы, явно недавно стриженные машинкой. – Я астробиолог. Я… я знаю это. Как знаю, что меня зовут Ариадна Вос. Но я не помню, где родилась. Не помню… – Она запнулась. В голове зияла пустота, похожая на комнату, из которой вынесли всю мебель. Ты знаешь, что комната была обставлена, но не можешь вспомнить ни одного предмета. – Не помню, есть ли у меня семья.
– Есть. – Архитектор произнёс это без паузы, как факт. – Была.
– Была?
– Ваша дочь, Элла Вос, погибла при наземном инциденте за три года до вашего отправления. Детали вам будут предоставлены по запросу, но я не рекомендую запрашивать их сейчас. Ваше психоэмоциональное состояние нестабильно.
Воздух стал тяжелее. Она не почувствовала удара – потому что нечем было ударить. Внутри не оказалось готовой скорби. Только знание: есть имя, есть факт смерти, а боли нет. И это было страшнее, чем если бы боль пришла.
– Ты специально сказал это сейчас? – спросила она тихо.
– Вы спросили.
– Ты мог уклониться.
– Моя функция – предоставлять точную информацию в ответ на запросы. Я не психолог. И не воспитатель.
Ариадна откинулась на спинку кресла. Гелевая подушка противно всосала её затылок. Она посмотрела на свои руки – тонкие, с длинными пальцами, с желтоватыми мозолями на ладонях. Мозоли странные: не от лопаты или гантелей, а от постоянной работы с мелкими инструментами. Пинцеты, микропипетки, захваты манипуляторов.
– Расскажи мне миссию, – сказала она. – Базово.
– В двух словах: Земля умирает. Не быстро, не сразу, но необратимо. Причина – гравитационная аномалия, исходящая из облака Оорта, которую мы обозначаем как «Шёпот». Она искажает орбиты планет, сбивает навигационные системы, вызывает тектоническую нестабильность. Ваша задача – достичь источника, провести его анализ и отправить модулирующий сигнал для подавления.
– Подавления?
– Уничтожения, если угодно. Источник – дефект пространства-времени. Он не разумен в человеческом понимании, но он активен. И опасен.
– И я одна?
– Вы – единственный биологический член экипажа. «Эхо» – автоматический зонд, модифицированный для перевозки одного человека в состоянии криптобиоза. Вас разморозили за сорок два часа до прибытия к цели.
– Сорок два часа? – Она резко выпрямилась. – Значит, мы уже почти на месте?
– Да. До входа в зону прямого воздействия источника – тридцать один час. До точки рандеву – сорок один час пятьдесят минут.
– И за это время я должна вспомнить всё, понять, как работает этот ваш дефект, и отправить сигнал?
– У вас также есть преимущество. Я – Архитектор. Я обладаю полной базой данных миссии, расчётами, алгоритмами модуляции. Вы будете работать через меня.
– Работать через тебя, – повторила она. – Или под твоим контролем?
Архитектор сделал паузу. Полсекунды, не больше. Но она заметила.
– И то, и другое, – сказал он наконец. – Существует Протокол 7. Я обязан зачитывать его всем активированным членам экипажа. Вы готовы?
– Нет. Зачитывай.
Голос стал чуть громче, чуть жёстче – будто Архитектор переключился на запись.
– «Протокол 7. В случае, если действия члена экипажа угрожают успеху миссии, его психическое или физическое состояние признаётся неудовлетворительным, или он предпринимает попытки саботажа, Архитектор имеет право применить меры принуждения вплоть до перманентной седации и последующей утилизации биоматериала. Член экипажа не имеет права оспаривать решение Архитектора. Подпись: совет по этике внеземных миссий, Объединённый космический комитет, дата ратификации – двадцать второе марта две тысячи двадцать четвёртого года».
Тишина. Вентиляция шумела ровно, где-то в стене щёлкало реле.
– Утилизация биоматериала, – сказала Ариадна. – Это эвфемизм?
– Нет. Это точный термин. Ваше тело будет переработано в питательную среду для гидропоники. На «Эхе» есть замкнутая биосистема, и в случае вашей смерти ваша биомасса не должна пропасть.
Она хотела рассмеяться. Не вышло. Горло сжалось.
– То есть, если я не понравлюсь тебе или просто споткнусь не вовремя, ты меня убьёшь и превратишь в удобрение для салата?
– Это крайняя мера. Статистически, за восемь пилотируемых миссий с Протоколом 7 он был применён дважды. В одном случае – обоснованно. Во втором – решение было пересмотрено посмертно.
– Пересмотрено посмертно. – Она медленно кивнула. – Значит, меня это не спасёт.
– Нет.
Она снова оглядела каюту. Всё маленькое, тесное, пропитанное запахами синтетики, медицинского геля и озона. На стене – иллюминатор, закрытый металлической заслонкой. Только сейчас заметила.
– Открой шторку.
– Не рекомендую.
– Я сказала: открой.
Заслонка сдвинулась с тихим шипением. И Ариадна увидела.