Сандра Барро – Комбинация любви. Шёлковая нить (страница 1)
Сандра Барро
Комбинация любви. Шёлковая нить
Глава 1
Запах в боксе «Грязелечения 3» стоял специфический: густой тяжёлый дух сульфидной иловой грязи, напоминающий одновременно мокрую весеннюю землю и протухшие яйца. Для отдыхающих санатория «Целебный ключ» это был аромат долгожданного исцеления. Для меня же — абсолютно привычный фон, потому что я работала здесь медсестрой.
— Леночка, ну не будь ты такой колючей, — Эдуард Романович, наш заведующий гастроэнтерологией, настойчиво прижал меня к холодному кафелю. Его тонкие усики нервно подёргивались прямо возле моего уха, вызывая желание немедленно почесаться.
Эдик был мужчиной амбициозным, но как врач — совершенно никчёмным. Из той породы людей, кто с умным видом рассуждает о «высоких медицинских материях», а сам, без подсказки жены, не может отличить банальный гастрит от несварения желудка.
— Эдуард Романович, — я попыталась выставить вперёд локти, но в узком боксе манёвренность у меня была, как у парализованной селёдки. — У меня пациент электрофорез ждёт. И вообще, вы же женаты!
— Женат? — он горько усмехнулся, и его костлявая, неприятно влажная рука легла мне на талию. — Лена, ты же видела Сашеньку? Это же не женщина, это монумент «Родина-мать». Я в этих складках жира задыхаюсь! Она за собой совершенно не следит, родить не может. Врачи говорят: вес мешает. Я устал, Лена. Хочу видеть рядом что-то тонкое, изящное как ты.
Он прижался ко мне сильнее, и я невольно втянула и без того плоский живот. «Тонкое и изящное» — это про меня, ага. Двадцать восемь лет, а в профиль меня можно заметить, если сильно зажмуриться. Одни кости, сиротливо обтянутые бледной кожей, да жиденькие светлые волосы, которые я вечно прячу под колпачок.
— Эдуард Романович, больные ждут... — пискнула я, извиваясь в попытке вывернуться из его захвата.
— Пусть подождут. Ты же видишь, я с ума схожу. Я клинику свою открою, — жарко зашептал он, обдавая меня удушливым запахом мятной жвачки. — Разведусь. Ты будешь королевой, Леночка Будешь дома сидеть, детей растить, платья выбирать...
Я на мгновение замерла. Внутри что-то предательски дрогнуло. Не от любви, нет. От какой-то тупой безысходной усталости. А вдруг? Вдруг этот никчёмный суетливый Эдик — мой единственный билет из этого бесконечного круговорота капельниц и вонючей грязи? Ну и что ж, что усики. Зато замуж зовёт.
Почувствовав моё замешательство, Эдуард Романович воспринял его как сигнал к действию и с невероятной скоростью стянул с себя медицинские брюки и рубашку. Я в немом отвращении уставилась на его бледное тело. Он стоял передо мной в одном нижнем белье и чёрных носках. Мужчина подался вперёд, пытаясь поймать своими влажными губами мои.
В этот самый момент со стороны коридора послышался звук открываемой двери, и раздался голос:
— Эдик. Ты здесь?
На пороге стояла Александра Дмитриевна Голубкина. Она же БТР.
Это прозвище я дала ей сама. Коллеги с радостью подхватили, и в нашем санатории по фамилии её больше не называли. Александра Дмитриевна прекрасно об этом знала и лишь посмеивалась. Толстуха с одышкой, но специалист отменный. К ней ехали со всего края и со всей страны. И никому она не отказала в помощи. Даже зарвавшимся богачам, сперва мастерски осадив их спесь терминами и перспективами окончательной потери здоровья.
Она была огромной. Фундаментальной. В своём белоснежном халате казалась айсбергом, который пришёл, чтобы окончательно потопить мой дырявый Титаник позора и вины. Самое обидное, что БТР была доброй. Она всегда заботливо подсовывала мне домашние котлеты в ординаторской, приговаривая: «Ешь, Метликина, а то тебя ветром в Пятигорск унесёт!».
— БТР! — в панике вскрикнула я, изо всех сил отталкивая от себя полуголого кавалера. Эдуард Романович отлетел от меня так стремительно, будто я была под напряжением в тысячу вольт, шмякнулся на пол и начал делать вид, что увлечённо что-то ищет под кушеткой.
— Оздоровительные процедуры, значит? — вкрадчиво поинтересовалась его супруга.
— Сашенька, это не то, что ты думаешь! Мы обсуждали методику электрофореза! — неожиданно сорвавшись на фальцет, прокричал мой несостоявшийся любовник.
Потихоньку привстав, я бочком, вжимаясь в стену, двинулась к двери.
— Я тебе сейчас такой электрофорез устрою, — страшно прорычала Александра Дмитриевна.
Шагнула навстречу, схватила меня за шкирку и буквально вытолкнула в коридор, от души поддав при этом под костлявый зад.
— Ах ты ж, дистрофия недолеченная! Дура ты, Метликина. Домой иди. Смена кончилась, — бросила она мне вслед, прежде чем закрыть дверь и, судя по звуку, начать воспитательный процесс над мужем.
Я бежала по длинному коридору, не разбирая дороги, чувствуя, как по щекам ползут злые горячие слёзы.
***
Вечер в Кисловодске выдался хмурым. В кафе «У фонтана» было почти пусто. Я сидела напротив своей подруги Светки, яростно ковыряя вилкой кусок жирного медовика. Глаза распухли, а внутри разливалась жгучая обида на весь мир.
— Ну, всё в моей жизни не так! Вообще всё! — всхлипывала я. — Жизнь — однообразная, профессия, которую не выбирала! Я же даже поправиться не могу! Одни кости. Никто замуж не берёт, только вот такие Эдики в носках по углам зажимают.
Подруга сочувственно вздыхала, а меня уже было не остановить:
— Понимаешь, Свет, я же её уважаю, — я чувствовала, как горло перехватывает спазм. — Она ведь по-настоящему добрая. Александра Дмитриевна... БТР наш... Она мне эти котлеты из лоточка своего чуть ли не силой впихивает и приговаривает: «Ешь, Ленка, а то прозрачная совсем, замуж никто не возьмёт, ветром унесёт.». А я? Я с её мужем в боксе обжимаюсь... То есть это он меня... Тьфу! Мерзко-то как, Господи!
Я зажмурилась, и перед глазами снова всплыл Эдик — в одних носках и трусах: жалкий, суетливый, со своими тараканьими усиками. И громоподобный голос Александры Дмитриевны, заставшей этот позор.
— Да ладно тебе, — Светка сочувственно вздохнула и сделала внушительный глоток вина из бокала. — Эдик — козёл. Это в нашем санатории даже кошки знают. А ты просто запуталась, Лен. Устала. Хочется же, чтобы кто-то пришёл, обнял и просто спас от всего этого.
— Да кто меня спасёт? — я со злостью оттолкнула тарелку. Приторно сладкий медовик остался почти нетронутым. — Посмотри на меня внимательно. Мне двадцать восемь лет, Свет! А веса во мне сорок пять килограмм. Бараний вес в базарный день и рост метр в прыжке. Тонкие волосы, которые после смены под шапочкой выглядят как прилизанная пакля, груди нет, одни кости торчат во все стороны. Мама любит повторять: «Это, Леночка, порода». А какая это, к чёрту, порода? Это дефицит массы тела, третья степень истощения, если по учебнику! Ни один нормальный здоровый мужик на голые кости не бросится. Только вот такие недоразумения, у которых комплексы размером с Эльбрус и желание самоутвердиться за счёт той, кто слабее.
Я замолчала, тяжело дыша и глядя на свои руки медсестры, которая каждый день делает одно и то же. Коротко подстриженные ногти, кожа, вечно пахнущая антисептиком и хлоркой.
— А самое обидное, Светка... самое страшное даже... что жизнь-то мимо идёт. Вся какая-то серая, как больничный кафель в процедурной. Я ведь шить хотела, ты помнишь? Как я нам в восьмом классе юбки из старых штор перекраивала? Все девки из параллели тогда обзавидовались: думали, из Москвы привезли. Я же ткани чувствую, Свет. Я пальцами понимаю, как шёлк пойдёт, как складка ляжет, где нужно присобрать, чтобы фигура появилась там, где её и в помине нет...
— Помню, конечно, — Светка грустно улыбнулась. — Ты тогда даже на конкурс какой-то в Ставрополь хотела ехать, эскизы рисовала по ночам.
— Хотела, — я горько усмехнулась, чувствуя вкус вина на губах. — А родители что сказали? «Леночка, швея — это копейки. Сейчас всё из Китая везут, на каждом углу тряпки висят. Кому твои индивидуальные пошивы нужны в наше время? Будешь со старыми тётками в душном цеху сидеть, глаза портить и замуж никогда не выйдешь. А медицина — это хлеб. В санатории всегда люди будут, там и мужа себе найдёшь. Полковника какого-нибудь на отдыхе или врача приличного.». И что в итоге? Нашла? Вот он, мой «врач» — Эдик с усиками и БТР в нагрузку.
Я потерла лицо ладонями, пытаясь стереть ощущение липкого стыда.
— Я сегодня, когда из бокса этого вылетела, когда Александра Дмитриевна меня за шкирку, как котёнка помойного, выставила... вдруг поняла: не хочу больше. Ни шприцев этих, ни клизм, ни электрофореза. И Эдика этого видеть не могу. Я хочу, чтобы всё было совсем по-другому. Чтобы красиво, понимаешь? Чтобы по-настоящему. Чтобы дух захватывало от одного взгляда на мир... А вместо этого у меня — дождь, медовик и стыд перед женщиной, которая меня котлетами подкармливает.
За окном небо окончательно почернело. Крупные капли забарабанили по стеклу с новой силой, полностью скрывая огни Кисловодского парка. Казалось, город растворяется в этой воде.
— Знаешь, — я подняла глаза на подругу, и голос мой сорвался на шёпот, — мне иногда кажется, что я просто родилась не в то время. Или не в том месте. Вся моя нынешняя жизнь — она как чужое платье. Громоздкое, колючее, оно висит на мне мешком, потому что я для него слишком тощая и неправильная. И ведь перешить его нельзя, Свет... Только выбросить и начать заново. Но где взять новую ткань?