Сандра Барро – Комбинация любви. Шёлковая нить (страница 4)

Шикарные тёмные волосы тяжёлой волной падали на грудь, прикрывая тонкую ткань ночной сорочки. Я коснулась их — настоящие. Мягкие, как шёлк, естественно вьющиеся. Слегка влажные от лихорадки и пота, но даже сейчас, немного спутанные, они выглядели будто после дорогой укладки. Мои родные, вечно тусклые и «мышиные» волосы не спасали ни витамины, ни лучшие шампуни из салонов. А здесь Здесь была порода.

Оглядев фигуру, я с восхищением отметила: никакой болезненной худобы. Под рубашкой угадывались мягкие правильные округлости. Всё пропорционально, всё на своём месте.

— Это... я? — с моих губ сорвался едва слышный шёпот.

Капитолина, всё это время испуганно подпиравшая меня со спины, судорожно вздохнула:

— Господи, Сонечка, да кто же ещё? Совсем головушка замутилась, бедолага

Я медленно подняла руку и коснулась щёки. Гладкая горячая кожа. Отражение послушно повторило жест. В этот момент внутри что-то окончательно оборвалось. Та, прежняя жизнь: с запахом хлорки, очередями в супермаркете, одинокими вечерами в соцсетях и вечными дежурствами осталась там, за ослепительной вспышкой молнии в Кисловодском парке.

Теперь я — графиня Софья Раевская. Хозяйка этого роскошного дома и, кажется, личная собственность императора.

— Идём же в постель, идём, — засуетилась Капитолина, чувствуя, что я начинаю оседать. — Доктор Вебер вот-вот будет. Негоже ему видеть тебя в таком виде, босую на ковре.

Она почти силой потащила меня обратно к кровати. Я не сопротивлялась. Тело, хоть и прекрасное, слушалось плохо — ноги подкашивались от слабости.

«Доктор Вебер», — пронеслось в голове. Как медик я понимала: сейчас начнётся мой первый настоящий экзамен. И если я его провалю, вместо императорского бала меня ждёт смирительная рубашка из грубого холста. Нужно было срочно придумать, как объяснить этому Веберу свою «амнезию», не показавшись при этом окончательно невменяемой.

Глава 4

Капитолина едва успела укутать меня снова в одеяло, как в коридоре раздались размеренные шаги. Сестра тут же подобралась, промокнула глаза платочком и бросилась к дверям.

— Карл Карлович, батюшка, спаситель вы наш! — запричитала она с порога, впуская в спальню грузную мужскую фигуру. — Беда у нас, ох, беда! Кризис-то миновал, испарина сошла, да только Сонечка умом повредилась. Смотрит на меня, как на чужую, ничегошеньки не помнит!

Обтирая платком влажный лоб, в комнату вошёл доктор Вебер: плотный, основательный мужчина лет пятидесяти с аккуратными бакенбардами и строгим лицом. На нём был добротный сюртук, ни единой складочки или пылинки. Он молча передал моей родственнице свой саквояж, подошёл к кровати и поправил на переносице очки в тонкой золотой оправе.

Я смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, лихорадочно выстраивая стратегию. В наш санаторий кто только ни приезжал. Бывали и нервные дамочки, закатывающие истерики из-за “не того” вида из окна, и старички, после наркоза забывавшие собственные имена. Я отлично знала, как выглядит настоящий бред, а как банальное истощение организма после болезни. Если я сейчас начну нести чушь про двадцать первый век и смартфоны, меня точно запрут в дурке. Или как это тут называется? Жёлтый дом? Нет уж, увольте. Мне нужно доказать свою вменяемость, но при этом оставить себе лазейку для незнания местных реалий.

Вебер присел на стул возле кровати. Его движения были точными и неторопливыми. Он достал из жилетного кармана часы на цепочке, откинул крышку и взял меня за запястье прохладными пальцами. Я инстинктивно расслабила руку, позволяя ему нащупать пульс, и сделала медленный глубокий вдох, демонстрируя спокойствие.

— Ну-с, графиня, — произнёс он с лёгким, едва заметным немецким акцентом, отпуская мою руку. — Пульс ровный, хотя и слабоват. Жар спал. Потрудитесь сказать, вы понимаете, кто я такой и где вы находитесь?

Я чуть повернула голову на подушке, изображая крайнюю степень физической усталости.

— Вы доктор, — мой голос прозвучал тихо, с хрипотцой. Горло всё ещё саднило. — А нахожусь я... дома. В своей постели.

Капитолина за моей спиной судорожно вздохнула. Вебер даже не обернулся в её сторону, его внимательные серые глаза сверлили моё лицо.

— Это уже отрадно, — сухо констатировал он. — Ваша сестрица изволит утверждать, что вы её не узнали.

Я позволила себе слабую виноватую улыбку.

— Доктор... я помню, что она моя сестра. Но голова... она словно набита ватой, — я осторожно коснулась виска. — Когда открыла глаза, комната показалась мне чужой. Звуки слишком громкие, свет режет глаза. Пытаюсь ухватиться за воспоминания, но они рассыпаются. Я даже испугалась собственного отражения в зеркале.

Вебер задумчиво хмыкнул. Он наклонился ближе, оттянул моё нижнее веко, проверяя цвет слизистой, затем кивнул самому себе.

— Успокойтесь, сударыня, — в его тоне появилась профессиональная снисходительность, которую я так часто слышала от наших врачей. — Никакого помутнения рассудка здесь нет и в помине.

Мужчина тяжело поднялся со стула и повернулся к замершей Капитолине.

— Напрасно паникуете, матушка. Инфлюэнца — коварная болезнь. Она ослабляет не только тело, но также истощает нервическую систему. То, что мы наблюдаем — естественное следствие тяжелейшей лихорадки. Мозг графини нуждается в отдыхе. Временная слабость памяти и спутанность мыслей после такого жара — дело обыкновенное.

— Слава тебе, Господи! — Капитолина перекрестилась и продолжила, едва не плача: — Но Сонечка напугала меня тем, что она не помнит, сколько ей лет. Зачем-то убавила себе два года.

— Два года или две минуты для вечности — это одно и то же, — философски заметил Карл Карлович и снова обратился ко мне: — Так как насчёт вашего возраста, Софья Алексеевна?

— Женщине свойственно ошибаться в таких вопросах, — горько усмехнулась я. — Боже, неужели мне тридцать? После этой лихорадки я чувствую себя на все сто.

Капитолина икнула и закашлялась, но Вебер лишь мельком взглянул на неё. Он достал небольшую серебряную лопаточку, заставил меня открыть рот и попросил поднять руки. Я послушно выполняла все команды, стараясь не выдать своего внутреннего напряжения. Главное сейчас — получить свободу передвижения.

— Послушайте, доктор... — я осторожно коснулась его рукава, когда он закончил осмотр. — Мне нужно вставать. Сестрица говорит о бале... через три дня. Если я пролежу ещё сутки, я просто не смогу сделать и шага. Разрешите мне хотя бы дойти до кресла? Мой разум прояснится быстрее, если я увижу что-то, кроме этого потолка.

Вебер нахмурил густые брови.

— Бал? Через три дня? Это безрассудство, Софья Алексеевна. Ваш организм едва справился с хворью.

— Я понимаю, — я включила весь свой дипломатический арсенал, который обычно использовала на упрямых пациентах. — Но, возможно, если я начну понемногу расхаживаться по комнате, пить бульон и дышать свежим воздухом, слабость отступит быстрее? Лежать пластом сейчас, значит, точно не найти в себе сил к балу. А гнев императора... боюсь, он навредит моему здоровью больше, чем вальс.

Губы доктора едва заметно тронула улыбка.

— Ваши рассуждения, графиня, убеждают меня, что голова у вас ясна как никогда.

Он повернулся к моей так называемой сестре, которая замерла в ожидании вердикта.

— Разрешаю вставать каждый час на пятнадцать минут. Кормить крепким бульоном. На ночь давать разбавленное красное вино. И никакой суеты! — дяденька строго погрозил пальцем. — По поводу бала... Если через два дня пульс будет также ровен, я позволю. Но не более двух танцев за вечер. Один вальс и одна мазурка — не более. И никакого шампанского. Душевное расстройство пройдёт, как только окрепнет тело. Графиня просто... — он на секунду замялся, подбирая слово, — утомилась от болезни. Дайте ей время привыкнуть к само́й себе.

— Даже от сердца отлегло! — Капитолина снова перекрестилась. — А я уж, грешным делом, подумала...

— Думать оставьте лекарям, — строго осадил её Вебер, защёлкивая саквояж. — Софье Алексеевне нужен бульон, обильное питьё и проветривание комнаты. Для начала посидеть в кресле, пройтись по комнате. Застой крови в лёгких нам ни к чему. Разумеется, без излишнего усердия.

Я мысленно поаплодировала. Карл Карлович оказался не только педантом, но и весьма грамотным мужиком по меркам девятнадцатого века. Разрешение вставать — это именно то, что мне было нужно. Лёжа в кровати, разведку не проведёшь.

— Благодарю вас, доктор, — прошептала я, прикрывая глаза. Первая проверка пройдена. Я не сумасшедшая. А просто слабая и забывчивая графиня. И теперь у меня есть официальное медицинское разрешение не помнить ничего, что может меня выдать.

Мужчина откланялся. Шаги Капитолины и доктора Вебера постепенно стихли в коридоре. Я шумно выдохнула, словно только что пробежала марафонскую дистанцию, и откинулась на взбитые подушки. Первый тайм отыграли. Но расслабляться было рано: впереди маячил императорский бал, а моё нынешнее физическое состояние больше подходило для отпевания, чем для танцев до утра.

Вставать лекарь разрешил, но одного медицинского предписания маловато, когда ноги дрожат, как переваренные макароны. Я подняла кисть к свету, льющемуся из окна, и внимательно посмотрела на руку. Бледная прозрачная кожа, отчётливые синеватые венки. Головокружение, холодный пот, шум в ушах при каждом резком движении. Тут и к гадалке не ходи, диагноз ясен без всяких лабораторных анализов: после тяжелейшей лихорадки гемоглобин рухнул куда-то в район плинтуса, плюс жесточайшая постинфекционная интоксикация.