Сандра Барро – Комбинация любви. Шёлковая нить (страница 3)

В таком виде только в музее восковых фигур стоять. Всё это казалось таким ненастоящим, таким театральным. Словно я попала на съёмочную площадку какого-нибудь исторического фильма.

«Сестрица» заметалась по комнате, шурша юбками. Остановившись у окна, Капитолина обернулась, и её лицо выражало крайнюю степень отчаяния.

— Послушай меня внимательно! Государь лично прислал справиться о твоём здравии. Траур по графу Раевскому официально окончен. Император велел нам быть на балу через три дня. И это не просьба, сестра, это приказ! Николай Павлович отказов не терпит. А твоё затворничество и так затянулось за все приличные рамки. Ты что, совсем память потеряла в своей болезни? Какие двадцать восемь лет? Тридцать тебе уже, душечка! Пора бы и взрослеть.

Эта особа подошла ближе и почти нависла надо мной. От неё пахло чем-то кислым, видимо, теми компрессами с уксусом, про которые она стенала, заламывая руки.

— Муж, конечно, баловал тебя, — продолжала она сурово. — Оно и понятно, такая разница в возрасте... Супруг на тебя дышать боялся, потакал во всём. Он оставил тебе имя, состояние и покровительство самого Государя. Но теперь ты вдова, графиня Софья Алексеевна Раевская, — с придыханием проговорила мои титулы «родственница». — Тебе нужно само́й о себе заботиться и держать спину прямо. Твоё место при дворе, в свете, а не в подушках с этими дикими речами! Император ценит преданность и порядок. Если ты не явишься на бал через три дня, это будет сочтено за дерзость. Раевские никогда не были бунтовщиками.

Я смотрела на неё и чувствовала, как мир окончательно раскалывается надвое. Тридцать лет? Вдова графа? Бал у императора? Неужели это всё правда? Надо успокоиться и добыть ещё какую-нибудь информацию.

Не дождавшись от меня больше никаких слов, дамочка мелко перекрестилась, пробормотав что-то похожее на «Господи помилуй, совсем повредилась умом.». И, шурша юбками, стремительно вышла из комнаты.

«Так, Лена, выдохни. Главное — спокойствие, — приказала я себе, стараясь унять дрожь в руках. — Просто думай. Где ты могла оказаться после того, как в тебя и эту прокля́тую решётку ударила молния?».

Глава 3

Наверняка, это какая-то больница. Хотя нет, в больнице пахнет хлоркой и спиртом, а не полынью и бергамотом. Я осторожно, стараясь не вызывать нового приступа кашля, огляделась по сторонам. Интерьер совсем не походил на стерильные медицинские стены. Никакого пластика, капельниц и белых панелей. Вместо них — шёлковые обои с затейливым рисунком, резная мебель из тёмного дерева и этот нелепый потолок с ангелочками.

«Ладно, — лихорадочно соображала я, — может, кто-то нашёл меня ночью и отвёз в ближайший элитный санаторий? У нас в Кисловодске их полно. И некоторые действительно придерживаются стиля «под старину» для богатых клиентов. А эта тётка... ну, может, она просто пациентка? С лёгкой, так сказать, стадией шизофрении или глубоким погружением в ролевую игру.».

И тут же вспомнилась одна дама, которая приезжала к нам в профилакторий каждый год. Весь персонал знал её уже как облупленную. Она неизменно появлялась на ужин в умопомрачительных нарядах с перьями и кринолинами, которые нормальный человек вряд ли наденет даже в шутку.

Может, и эта Капитолина такая же? Просто заигравшаяся в XIX век дамочка, которая решила, что я её сестра-графиня?

Я попыталась найти глазами хоть что-то современное. Выключатель? Розетку? Хоть один пластиковый стаканчик на тумбочке? Но на столике у кровати стоял лишь серебряный поднос с графином и хрустальным стаканом, да несколько тёмных аптекарских пузырьков с рукописными этикетками. Никакого намёка на двадцать первый век.

Дверь скрипнула, и сумасшедшая вернулась. Подошла к кровати и снова села в кресло, поправив складки своего платья. Она выглядела ещё более осунувшейся, чем пару минут назад.

— Послушайте... Капитолина, — я постаралась говорить мягко, как с тяжёлым пациентом. — Вы говорите, император прислал справиться о моём здоровье? Это очень... мило с его стороны. Но, может быть, мы позовём дежурную медсестру? Или врача? Мне нужно измерить давление и желательно сделать ЭКГ.

Капитолина замерла. Её глаза стали ещё больше, если это вообще было возможно.

— Кого позвать? Мёд... сестру? — она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус что-то совершенно несъедобное. — И что такое... ка-гэ? Софья, ты меня пугаешь всё больше. Твой бред становится более бессвязным. Доктор Вебер будет здесь через полчаса, он уже едет из Немецкой слободы.

Она чуть наклонилась и погладила меня по плечу своими холодными пальцами.

— Сестрица, я умоляю тебя, приди в себя, — её голос вдруг дрогнул, в нём прорезались искренние нотки отчаяния. — Если на балу ты начнёшь нести подобную околесицу, нас обеих ждёт монастырь или дом для умалишённых. Ты понимаешь, что на кону? Имя Раевских! Твоё положение! Ты вдова героя и не можешь так позорить его память.

Внутри шевельнулось сомнение, а в животе неприятно скрутило. Сейчас она не выглядела как сумасшедшая. Скорее, как человек, смертельно напуганный моим поведением.

— Хорошо, — медленно произнесла я, пытаясь принять правила этой странной игры. — Допустим, я графиня. Допустим, мне тридцать. Но скажите... какой сейчас год? И какой сегодня день?

Капитолина картинно возвела очи к расписному потолку, перекрестилась и, нагнувшись, встряхнула меня за плечи.

— Сегодня двадцать пятое апреля тысяча восемьсот тридцать седьмого года, Софья. И если не встанешь на ноги к двадцать восьмому, к балу в Аничковом дворце, ты меня до удара доведёшь!

Тридцать седьмой год. Пушкин уже два месяца как в могиле, а я... а я в теле какой-то графини в Петербурге.

— Аничков дворец... — повторила я эхом. — Значит, мы в Петербурге?

— Да где же ещё?! — вскричала сестра. — В твоём доме на Мойке! О господи, она забыла даже, где живёт...

Я снова откинулась на подушки. Мойка. 1837 год. Если это санаторий, то у них просто гениальные аниматоры. Но внутри меня всё громче кричал голос профессионального медика: «Лена, это не бред. Бред — это когда ты видишь то, чего нет. А ты чувствуешь кожей атлас простыней и запах уксуса.».

Подняв руки к лицу, я замерла и затаила дыхание. Это были не мои руки. Где привычная сухость кожи от постоянного мытья и талька в перчатках? Где же те едва заметные шрамы от стеклянных ампул, которые постоянно лопаются в спешке?

Вместо них я увидела узкие аристократические кисти с длинными, почти прозрачными пальцами. Кожа казалась фарфоровой, без единого изъяна, а ногти — аккуратно подпиленными и блестящими. Хотя я точно помнила, что вчера на смене один обломала под корень.

Сказать, что я была в шоке — это не сказать ничего. Внутри всё вибрировало от ужаса. Я резко дёрнулась, сбрасывая влажное одеяло, и попыталась встать.

— Куда ты?! Куда?! — всполошилась женщина, хватая меня за плечи. — Сонечка, милая, тебе же лежать велено!

— Мне нужно зеркало, — отрезала я.

Оно стояло в глубине комнаты в массивной резной раме, отражая кусочек окна. Огромное, во весь рост. Мне было жизненно необходимо подойти к нему прямо сейчас, иначе я просто задохнусь от этой неопределённости. Что-то внутри подсказывало: то, что я там увижу, окончательно добьёт мою привычную реальность.

Капитолина пыталась меня удержать, её пальцы впились в мои локти.

— Лежи! Вот сейчас доктор Вебер приедет, посмотрит на тебя и как разрешит вставать, так и будет. Не гневи Бога, ты же только из забытья вышла!

Я резко сбросила её руки и сама на мгновение опешила, поражённая вспышкой собственной резкости.

— Помогите мне дойти, — я посмотрела ей прямо в глаза, чеканя каждое слово. — Вы же не хотите, чтобы я упала и валялась у вас под ногами?

— Ох, горе ты моё... — запричитала она, но всё же подставила плечо. — Ну, вся в батюшку нашего покойного! Царствие ему небесное... Тот тоже как втемяшит себе в голову что-то, так и не свернёшь. И что ты мне всё «выкаешь»? Прям сил моих нет, словно чужая после хвори стала. Бывало, как хорошее настроение, так и ластишься, Капочкой зовёшь...

Я покосилась на эту бледную тень в чепце. Ластиться? Я? Глупости какие. В моей семье нежностями и не пахло. Мать — вечно недовольная, стройная, зацикленная на своей диете и картинах художница. Она воспринимала меня как досадное приложение к своей неудавшейся личной жизни. Поела, здорова — и ладно. Главное — не отсвечивать, чтобы не спровоцировать очередную истерику из-за ушедшего отца. Я привыкла держать дистанцию и быть незаметной, чтобы не вызвать приступ нервозности или, чего доброго, получить подзатыльник. Лишний раз не подойти, не спросить, не обнять.

И вот теперь какая-то «Капочка» ждёт от меня нежности?

Ноги подкашивались, ворс ковра казался непривычно густым и мягким под босыми ступнями. Мы медленно, шаг за шагом приближались к зеркалу. Капитолина тяжело дышала рядом, поддерживая меня, а я смотрела только вперёд.

Остановившись в метре от зеркальной поверхности, на секунду зажмурилась. Сердце колотилось неимоверно. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить ритм, потом открыла глаза.

В зеркале отражалась девушка. Но это была не я. То есть совсем не я.

Едва дыша, впилась взглядом в ту, что смотрела на меня из зазеркалья. Бледная, измождённая болезнью, но ослепительно красивая. Тонкий, чуть вздёрнутый нос, чётко очерченные пухлые губы и глаза Если у Капитолины они были светло-голубыми, почти бесцветными, то мои поражали глубиной насыщенного, густого синего оттенка. В них не было привычной усталости Лены, отпахавшей две смены подряд, зато сквозил какой-то врождённый аристократический холод.