СанаА Бова – Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света (страница 1)
СанаА Бова
Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света
Разрушенное завтра
Я вышла из старой «ауди» в 6:47 утра, когда город ещё не проснулся, а промзона на окраине выглядела так, будто кто-то выключил цвет и оставил только серый. Холод пробирал даже через толстый свитер, но это меня не волновало. Я чувствовала только запах: сырой бетон, электричество, старая краска и лёгкая гарь от вчерашних пиротехнических тестов. Мой запах. Запах работы, которая начинается до того, как все остальные открывают глаза. Я умела ощущать аромат всего, что для обычных людей не имеет запаха.
Склад номер семнадцать. Бывший цех по производству ламп, теперь – декорация под названием «разрушенное завтра». Я прошла через ворота, которые скрипели так, будто жаловались на жизнь, и остановилась посреди огромного зала. Высота потолка – метров двенадцать, если не больше. Колонны облупленные, в трещинах, как кожа старика. По полу – кабели, словно вены, а над всем этим – свет. Пять мощных софитов ARRI, три кинолампы поменьше и куча мелких источников, которые вчера ещё стояли идеально ровно. Сейчас они мигали. Не как перегрев. Как дыхание.
Я сбросила рюкзак у стены, закатала рукава бежевой рубашки. Вновь заметив на манжетах вечные пятна охры, ультрамарина и жжёной умбры – мои, так сказать, медали, и пошла к главному объекту – деревянному кубу. Три на три метра, высота два сорок. Его привезли вчера вечером, и кто-то из ночной смены уже успел облить дешёвым серебряным спреем. Я выругалась вслух, тихо, но искренне. Это был мой куб. Я его рисовала в эскизах две недели. Я знала каждую трещину, каждую щепку. И теперь он стоял криво, прислонённый к колонне, как пьяный.
Я взялась за нижний край. Дерево было тяжёлым, сырым, пахло лесом и смолой. Уперлась ботинком в бетон, напрягла спину, плечи, ноги – и потащила. Куб заскрипел, оставляя на полу длинные борозды. Пять метров. Десять. Пятнадцать. Наконец он встал ровно под тем углом, где на него должен был упасть основной луч – золотисто-грязный, пыльный, как в старых фотографиях после апокалипсиса.
Я выпрямилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и только тогда позволила себе выдохнуть.
Свет мигнул. Раз. Два. Три. Чётко, как метроном. Потом один из софитов вспыхнул так ярко, что я зажмурилась, а когда открыла глаза – он уже погас. Полная тьма на долю секунды. И снова зажёгся. Я подошла ближе, провела ладонью по металлическому корпусу. Горячо, но не критично. Просто… странно. Как будто кто-то внутри прибора дышал.
Я подняла глаза к потолку. Там, на высоте десяти метров, висели зеркальные шары. Штук двадцать. Вчера их не было. Кто-то повесил ночью. Они медленно вращались, хотя в зале не было ни единого дуновения. В каждом шаре отражался зал – и я. В одном отражении я была чёткой, в другом – расплывчатой, будто под водой, в третьем – меня вообще не было. Только пустая рубашка, висящая в воздухе.
Я моргнула. Вибрация под ногами усилилась. Не от генератора. От чего-то другого.
И тут за спиной раздался стук каблуков. Быстрый, злой, уверенный.
– Кто, мать вашу, трогал мой график?!
Яна ворвалась в ангар, как чёрная молния. Высокая, в узком пальто, хвост затянут так туго, что казалось, волосы сейчас вырвутся с корнем. В левой руке – планшет, в правой – стакан кофе, из которого уже плескалось на бетон.
Она увидела меня и замерла на полсекунды.
– Ты новенькая по декорациям? – бросила она, не здороваясь.
Я не повернулась полностью, только чуть наклонила голову – привычка, когда слушаю внимательно.
– По текстурам и свету. Люсия Холт. И я уже мешаю, потому что этот софит стоит криво. Он будет резать кадр на крупном плане лица. Плюс куб облит дешёвым спреем. Я переделаю вручную, но мне нужно ещё два часа до приезда режиссёра.
Яна щёлкнула ручкой. Раз. Два. Три. Звук был такой, будто она откусывала чьи-то нервы по кусочкам.
– Ты здесь не для того, чтобы командовать, детка, – процедила она, подходя ближе. – Ты здесь, чтобы всё было красиво и вовремя. Кристиан придёт в девять, а точнее, в восемь тридцать, потому что он всегда приходит раньше, когда нервничает. И если он увидит, что хоть один блик не там, где он вчера ночью в голове нарисовал, я лично вычту из твоего гонорара, из моего гонорара и из гонорара того идиота, который трогал спрей.
Она сделала шаг вперёд, почти вплотную.
– И ещё. Не трогай софиты. Свет здесь… особенный. Он сам решает, когда гореть.
Я не отступила. Посмотрела ей прямо в глаза.
– Свет не решает. Свет показывает. А если он сейчас моргает, значит, кто-то вчера перепутал фазы. Или кто-то специально.
Яна прищурилась.
– Ты первая, кто это сказал вслух. Обычно все делают вид, что ничего не замечают.
Она вдруг понизила голос:
– Слушай меня внимательно, Люсия Холт. Я работаю с Кристианом пятый год. Я видела, как он делает шедевры. И видела, как он ломает людей. Он не злой. Он просто… не совсем здесь, а свет – это его язык. Если свет начнёт говорить с тобой – беги. Пока можешь.
Она отступила на шаг, снова стала громкой и деловой.
– У тебя есть почти два час. Если он не придёт раньше. Да прибудет с тобой удача.
Развернулась и ушла, крича в рацию:
– Где, блин, гримеры? И кто повесил эти чёртовы зеркальные шары?! Я же сказала – без них!
Я осталась одна.
Снова провела ладонью по брусьям куба. Вибрация усилилась. Как будто здание дышало. Глубоко. Медленно. И ждало.
Я стояла у куба и смотрела, как в зеркальном шаре моё отражение медленно возвращается: сначала рукав, потом плечо, потом лицо. Как будто кто-то невидимый решал, пускать меня обратно или нет. Я тряхнула головой, отгоняя дурацкую мысль, и пошла к операторскому крану. Нужно было проверить, как ляжет тень от куба на пол, когда «солнце» поднимется выше. Пока ещё было время.
На площадке постепенно появлялись люди. Кто-то тащил кабели, кто-то ругался вполголоса, кто-то просто сидел на ящике и пил кофе из термоса. Всё как обычно, только тише. Обычно в семь тридцать уже мат-перемат, а тут… будто все берегли голоса.
Я заметила Льва у камеры. Он стоял спиной, широкие плечи, старые джинсы и татуировки на предплечьях, выглядывающие из-под свитера. Ремень камеры он поправлял каждые десять секунд – привычка, которую я уже знала по изученным анкетам и интервью. Он всегда так делал, когда думал.
Я подошла ближе, не спеша, чтобы не спугнуть.
– Привет. Люсия. Новая по текстурам. – Он повернулся, кивнул коротко. Глаза спокойные, как у человека, который давно ничего не ждёт от жизни. – Лев. Оператор.
– Я видела твои работы. «Ночь без конца» – огонь.
Он чуть улыбнулся уголком рта, но не ответил. Просто снова поправил ремень.
Я решила не тянуть.
– Скажи, какой план по свету на сегодня? У меня эскизы, но без твоего ракурса я не пойму, где усиливать, где глушить.
– Плана нет. – Лев поднял глаза к софитам. Один из них как раз мигнул – длинно, медленно, будто вздохнул. – Ждём Кристиана. Пока его нет – свет делает, что хочет.
Я хмыкнула:
– Свет делает, что ему скажут. Я вчера фазы проверяла, всё ровно.
Он впервые прямо посмотрел на меня. В глазах что-то мелькнуло: то ли усталость, то ли предупреждение.
– Скажи это ему, когда придёт.
В этот момент один из прожекторов сам собой повернулся на пять градусов. Точно в сторону пустой двери в дальнем углу ангара. Лампа скрипнула, металл по металлу. Никто не трогал пульт.
Я замерла.
– Это… нормально?
Лев пожал плечами.
– У нас так. Уже третий проект подряд. Сначала думаешь – техника барахлит, а потом понимаешь – нет. Просто он ещё не здесь, а свет уже его чувствует.
Я облизала губы. Горло вдруг пересохло.
– Ты серьёзно?
Он не ответил. Просто кивнул в сторону двери.
– Он всегда приходит раньше. Особенно когда нервничает.
Я посмотрела на часы – 7:42. До официального начала ещё час восемнадцать.
– А он нервничает часто?
Лев усмехнулся, коротко и без радости, как человек, уставший от трудностей, свалившихся на его плечи.
– Последние полгода – постоянно. Смотри.
Он показал на пол. Тени от колонн лежали ровно, но одна – от софита, который только что повернулся, – была чуть длиннее остальных. И двигалась медленнее. Как будто отставала от реальности на полсекунды.
Я прищурилась:
– Это… оптика?
– Нет.
Он сказал это так просто, будто говорил о погоде.