СанаА Бова – Я полюбила мужчину, которого видят только в бликах света (страница 4)

– Свет!

И мир исчез.

Не погас. Исчез. Тьма была такой плотной, что я почувствовала её на коже: холодной, вязкой, живой. Ни одного фотона. Ни аварийного огонька, ни щели в шторах. Только абсолютная чернота и сорок человек, которые вдруг перестали существовать.

Секунда. Я моргнула – ничего не изменилось. Две. Сердце ударило так сильно, что заболело в груди. Три. Я подумала: вот сейчас я закричу. Просто открою рот и закричу, потому что больше не выдержу. Четыре.

И в этой четвёртой секунде я почувствовала его.

Не услышала шагов. Не увидела силуэта. Просто почувствовала тепло – слева, совсем рядом. Запах сигарет, кофе и чего-то металлического, как кровь. И дыхание. Тёплое, чуть прерывистое, у самого моего уха.

– Ты ведь заметила, да? – прошептал он.

Голос дрожал. Не от страха. От усталости. От того, что он только что отдал слишком много.

Я хотела ответить. Хотела сказать «да», «нет», «уйди», «останься» … Да что угодно! Но горло сжалось так сильно, что воздуха не хватило даже на звук. Только горячие и внезапные слёзы покатились по щекам. Я даже не поняла, когда успела заплакать.

Он подождал. Ещё полсекунды. А потом ещё тише, почти губами к моей коже:

– Хорошо… Значит, ты останешься.

В этих словах было всё. Не просьба. Не приказ. Это было признание. Он отдал свету кусок себя, чтобы тот не разорвал нас всех, и теперь искал, кто это увидит. Кто не отвернётся. Кто не убежит.

И я не убежала.

Я стояла в темноте и молча плакала, потому что впервые за долгие годы кто-то увидел меня целиком – со всеми моими трещинами, со страхом раствориться, с цепочкой на шее, которая должна была напоминать «не исчезай», но я всё равно исчезала в чужих историях.

А он увидел. И не отвернулся.

Свет вернулся.

Резко, как пощёчина. Все зажмурились, кто-то выругался, Лиза взвизгнула.

А он стоял прямо передо мной. В полуметре. Глаза красные – не от слёз, от напряжения сосудов. Веки опухшие. Губы белые. Пальцы дрожали так сильно, что кольца звенели.

И тень. В первый миг после света она не была с ним. Стояла отдельно. На полшага сзади и в стороне. Чёткая, плотная, как вырезанная из ночи. Смотрела на меня. Нет, не на меня. Сквозь меня. Как будто искала что-то внутри.

Потом лампа мигнула один раз, а тень прыгнула к нему. Влилась. Стала обычной.

Он не моргнул. Только смотрел. И в его взгляде было столько боли, что я почувствовала её физически – в груди, в горле, в кончиках пальцев.

Он наклонился чуть ближе. Одними губами, без звука:

– Спасибо. Спасибо за то, что не отвернулась. Спасибо за то, что увидела. Спасибо за то, что осталась.

Яна закричала где-то далеко:

– Что за фигня творится с электричеством?! Техники, быстро!

Но мы не слышали. Мы стояли друг напротив друга в только что родившемся свете, и между нами было четыре секунды полной темноты, в которых он нашёл меня без глаз, а я впервые за всю жизнь позволила себя найти. Снова темнота. Секунда. Две. Три.

Свет ударил резко, и я увидела его не сразу. Сначала ослепила вспышка, и в глазах заплясали белые круги, потом зрение вернулось. Кристиан стоял ещё ближе, будто материализовался из той самой тьмы, вырезанный из неё и обрамлённый тяжестью её существа.

Высокий. Худой, почти хрупкий, но с такой пластикой, что казалось – если он сейчас двинется, то просто растворится в воздухе, как дым. Чёрное худи висело на нём мешком, рукава слишком длинные, скрывали кисти, но я видела дрожь – мелкую, неконтролируемую, которая пробегала по ткани каждый раз, когда он вдыхал. Цепи на шее и на пальцах тихо звякнули один раз, когда он сделал крошечный шаг вперёд – будто металл тоже устал.

Волосы. Тёмные, волнистые, влажные на концах – то ли от пота, то ли от утренней прохлады. Они падали на лицо, скрывая половину, но не могли спрятать скулы: острые, как лезвия, под кожей которых, казалось, не было ни грамма жира. Кожа бледная, почти прозрачная, с синими прожилками на висках – такими яркими, будто кровь решила выйти наружу и посмотреть, что происходит.

Глаза. Глубокие. С постоянным серебристым бликом, который не отражал свет – он его порождал. Даже сейчас, после всего, в зрачках дрожало что-то живое: крошечные осколки зеркала, которые кто-то вставил ему вместо души. Веки опухшие, красные, ресницы слиплись от пота или слёз – я не знала. Но взгляд был тяжёлый, прямой, без защиты. Он смотрел на меня так, будто я – единственное, что осталось реального в этом мире.

Губы. Сухие, потрескавшиеся, белые. Нижняя чуть распухла, наверное, прикусил, когда боролся со светом. И дрожь. Постоянная, лёгкая дрожь в уголке рта, как будто он хотел что-то сказать, но слова жгли горло.

Я смотрела на него и тонула. Не в красоте – он не был красив в обычном смысле. Он был разбитым. Красиво разбитым. Как стекло, которое упало с высоты и всё ещё держит форму, но внутри – тысячи трещин. И каждая трещина светилась. Я видела, как под худи поднимается и опускается грудь – быстро, неровно. Видела, как пальцы правой руки всё ещё красные, с белыми полосами от решётки софита. Видела, как он стоит чуть сгорбившись, будто внутри него что-то сломалось и теперь давит на позвоночник.

И в этот момент я поняла: я не просто вижу его. Я вхожу в него. В его блики. В его дрожь. В его тень, которая только что стояла отдельно. В его боль, которую он носит как одежду – многослойную, чёрную, с цепями вместо пуговиц.

Он был «разбитым артистом» во плоти. И я, Люсия Холт, которая всю жизнь строила границы из тишины и спокойствия, вдруг захотела эти границы разорвать. Захотела войти в его свет. Даже если он меня сожжёт.

Он отступил на шаг. Ещё один. Развернулся и пошёл к отметке.

А я осталась стоять.

Слёзы всё ещё текли, но я их не вытирала. Пусть текут. Впервые за долгие годы они были не от страха.

Они были от того, что кто-то наконец-то увидел меня настоящую. И не испугался.

Я стояла посреди ангара, чувствуя, как слёзы высыхают на щеках солёными дорожками, и смотрела, как он уходит к своей отметке – чёрная фигура на сером бетоне, тень всё ещё отстаёт, но уже не так заметно. Команда начала двигаться, а Яна тихо скомандовала:

– Готовимся к первому кадру, – и люди зашевелились, как после долгого оцепенения.

Я вытерла лицо рукавом, глубоко вдохнула и пошла к своему месту. Сегодня мы снимали клип на песню «Ты увидела меня поздно», и мой декор должен был стать частью его мира. Я получила этот проект чуть больше месяца назад и прекрасно понимала, что, попав в команду Кристиана Рейна, буду вынуждена многое переосмыслить и принять как данность. Он с самого детства живёт с диагнозами, меняющими его до неузнаваемости. Кто-то его боится. Кто-то восхищается. Кто-то использует. Я же предпочитала стать соучастником его безумия, помогая в том, что было мне под силу. Декорации. Антураж. Свет.

Кристиан встал на отметку, поднял голову и просто стоял. Свет, который мы настроили вчера, вдруг изменился, став холоднее и резче, будто кто-то вывернул регулятор температуры на пульте, хотя Лев даже не прикасался к нему. Красный софит над головой Кристиана вспыхнул ярче, заливая его фигуру кровавым светом, и тень на стене за его спиной вытянулась, стала огромной, с серебряными глазами, которые теперь горели открыто, не скрываясь. По крайней мере передо мной. Я видела его тень, и она со мной контактировала.

Яна дала знак, и подбежали гримёры – нанося на его лицо тонкий слой белой пудры, подчёркивая скулы, делая кожу почти прозрачной, а потом добавили чёрные тени под глаза и на губы, чтобы он выглядел как призрак, который только что вышел из своего собственного ада. Кристиан стоял неподвижно, позволяя им работать, но я видела, как его пальцы в рукавах сжимаются, а кольца тихо звякают. Он привык ко всему. Весь хаос вокруг был его нормальностью, а всё привычное становилось проявлением его безумия.

Абсолютно безэмоционально стоящий Кристиан напоминал манекен, который окружали се, кому было необходимо выполнить свою работу. В какое-то мгновение кто-то снял с него худи, оголив татуированный торс. Всё его тело и руки, и даже пальцы, покрывали тату, смысл которых не разгадать без подсказок даже за всю жизнь. Но меня привлекло другое… Множественные шрамы, которые и покрывали витиеватые и дерзкие узоры.

Костюмеры принесли цепи – настоящие, тяжёлые, холодные. Они надели их на его запястья, шею, талию, и цепи звенели при каждом движении, как напоминание о том, что он сам для себя кандалы. Одна цепь была длиннее и тянулась по полу, а когда он сделал шаг, тень на стене потянула свою цепь с запозданием, будто не хотела быть прикованной. Я не могла перестать наблюдать за этой пугающей спутницей Кристиана.

– Камера, – тихо сказала Яна.

Лев кивнул, и объектив навёлся на Кристиана. Музыка ещё не играла – это был тестовый прогон, но Крис уже начал. Он поднял руки, цепи зазвенели, и свет вокруг него вдруг потемнел, лампы не выключали, просто тени стали гуще, как будто он вытянул их из воздуха. Его губы шевелились без звука, но я читала: «Четыре секунды». Потом он резко опустил голову, и все софиты мигнули одновременно, как вчера, но теперь это было частью кадра.

Тень на стене оторвалась полностью – встала в стороне, подняла голову и посмотрела прямо в камеру серебряными глазами. Кристиан в это время стоял неподвижно, лицо было скрыто волосами, а цепи свисали, как сломанные крылья.