СанаА Бова – Цикл гниющих душ (страница 2)

Она попыталась встать, но её ноги отказались повиноваться. Её колени хрустнули, и она упала лицом в грязь, чувствуя, как что-то острое впивается в её щёку. Она подняла руку и нащупала кость – человеческую, пожелтевшую, с остатками сухожилий. Земля под ней была не просто грязью; она была кладбищем, живым кладбищем, где кости шевелились, как черви, и тянулись к ней, цепляясь за её тело. Она почувствовала, как одна из них впивается в её бедро, разрывая мышцы, и закричала, но звук утонул в хоре стонов теней.

– Ты не можешь уйти, – сказал мужчина с разорванной грудью, и его голос был хриплым, как будто его лёгкие были полны воды. Он наклонился ещё ближе, и Лидия увидела, как его позвоночник торчит из спины, сломанный, как ветка, а куски плоти свисают, как рваная ткань. Он схватил её за руку, и его пальцы, лишённые кожи, впились в её плоть, разрывая её до кости. Она почувствовала, как её собственная кость ломается, и боль была такой острой, что её разум на мгновение отключился.

Но тьма не приносила облегчения. В ней она видела аптеку, старуху, флакон – и себя, пьющую эликсир, снова и снова. Она видела, как её тело распадается, как тени поднимаются, как город пожирает её, и каждый раз она возвращалась, чтобы начать заново. Она открыла глаза и поняла, что всё ещё лежит в грязи, а тени окружили её, их руки тянулись к её лицу, их пальцы впивались в её кожу, сдирая её лоскутами.

Лидия попыталась использовать свою некромантию. Она знала, что её магия была частью её проклятия, но это было всё, что у неё осталось. Она шептала слова заклинания, чувствуя, как её горло разрывается от усилий, и направила силу в землю. Кости под ней ожили, поднимаясь, как марионетки, но вместо того чтобы атаковать теней, они повернулись к ней. Она почувствовала, как рёбра, торчащие из грязи, пронзают её бок, как череп, расколотый пополам, впивается в её ногу, разрывая сухожилия. Её собственная магия обернулась против неё, и тени засмеялись – звук был похож на треск ломающегося стекла.

Она ползла к аптеке, цепляясь за грязь, оставляя за собой след из ихора и кусков своей плоти. Её тело было уже не её – оно было массой боли, гниения, распада. Она чувствовала, как её кости трутся друг о друга, как её мышцы рвутся, как её кожа сползает, обнажая череп. Но она не могла остановиться. Аптека была её единственной надеждой, даже если она знала, что это ловушка.

Дверь аптеки была открыта, и свет лампы, жёлтый и болезненный, манил её, как мотылька. Она доползла до порога и рухнула на пол, чувствуя, как её тело продолжает распадаться. Её пальцы, сломанные и лишённые кожи, скребли по доскам, оставляя кровавые следы. Она подняла голову и увидела старуху, стоящую за прилавком. Её пустые глазницы блестели, как будто в них отражалась сама ночь, а улыбка была шире, чем прежде, обнажая зубы, которые казались живыми, шевелящимися, как насекомые.

– Ты вернулась, – сказала старуха, и её голос был одновременно везде и нигде, как эхо в пустоте. – Ты всегда возвращаешься.

Лидия хотела ответить, но её горло было разорвано, и вместо слов из её рта вытекла чёрная жижа. Она почувствовала, как её челюсть трескается, как зубы выпадают, падая на пол с влажным звуком. Она попыталась встать, но её ноги были уже не ногами – они были массой костей и плоти, которые расползались, как гниющий студень.

Старуха шагнула к ней, и её кожа начала трескаться, как будто она была сделана из глины. Из трещин вытекала та же чёрная жижа, что и из Лидии, и она поняла, что старуха была не просто частью города – она была его сердцем.

– Ты хотела свободы, – прошептала старуха, наклоняясь к ней. – Но свобода – это ложь. Есть только цикл. И ты – его часть.

Лидия почувствовала, как её разум начинает распадаться. Она видела образы – не воспоминания, а что-то глубже, что-то, что было вырвано из её души. Она видела себя, стоящую у канала, пьющую эликсир, умирающую, возвращающуюся. Она видела тени, которые были не просто тенями, а кусками её самой, её боли, её страха. Она видела город, который был не просто городом, а её тюрьмой, её адом.

Она закричала, и на этот раз звук прорвался – хриплый, мокрый, полный отчаяния. Она ползла к прилавку, цепляясь за пол, чувствуя, как её тело разваливается на части. Она должна была найти эликсир. Должна была разорвать цикл. Но прилавок был пуст, а флаконы на полках начали лопаться, выпуская кровь, которая текла по стенам, как водопад.

Старуха засмеялась, и её смех был последним, что Лидия услышала, прежде чем тьма поглотила её, но и это не стало спасением.

Тьма была густой, липкой, как смола, и в ней шевелились образы – не воспоминания, а осколки её собственной души, разорванной на части. Она видела себя, стоящую у канала, с флаконом в руке, её лицо, ещё целое, но уже отмеченное проклятием. Она видела, как её кожа трескается, как её кости ломаются, как тени поднимаются из воды, чтобы утащить её в глубину. И каждый раз, когда она умирала, она возвращалась – к той же улице, к тому же фонарю, к той же аптеке. Слова Блока звучали в её голове, как насмешка: «Умрёшь – начнёшь опять сначала…»

Она открыла глаза, или то, что от них осталось. Её тело лежало на полу аптеки, и она чувствовала, как доски под ней пульсируют, как будто они были живыми, пропитанными кровью и гнилью. Её кожа свисала лоскутами, обнажая мышцы, которые дёргались, как умирающие насекомые. Она попыталась пошевелиться, но её кости скрипели, как ржавые петли, а из ран текла чёрная жижа. Она была всё ещё жива, но жизнь была хуже смерти.

Старуха стояла над ней, её пустые глазницы блестели, как чёрные зеркала, а кожа трескалась, выпуская тонкие струйки ихора.

– Ты думала, эликсир даст тебе свободу? – прошептала она, и её голос был не просто звуком, а вибрацией, которая проникала в кости Лидии, заставляя их трещать. – Эликсир – это город. Эликсир – это ты. Ты пьёшь себя, девочка, и каждый глоток делает тебя частью нас.

Лидия хотела ответить, но её горло было разорвано, и вместо слов из её рта вытекала та же чёрная жижа, что текла из старухи. Она чувствовала, как её челюсть трескается, как зубы ломаются, падая на пол. Она подняла руку, чтобы оттолкнуть старуху, но её пальцы были уже не пальцами – они были обломками костей, обтянутыми лохмотьями плоти. Она закричала, но звук был мокрым, булькающим, и она почувствовала, как её язык растворяется, смешиваясь с ихором.

Старуха наклонилась ближе, и Лидия увидела, что её лицо меняется. Трещины на коже складывались в узоры, которые напоминали её собственное лицо – молодое, но уже отмеченное болью.

– Ты создала меня, – сказала старуха, и её голос стал голосом Лидии, искажённым, как будто он шёл из глубины канала. – Ты создала этот город. Ты хотела жить вечно, и вот твоя вечность.

Лидия попыталась отползти, но пол под ней ожил. Доски начали трескаться, и из щелей полезли кости – человеческие, пожелтевшие, с остатками сухожилий, которые шевелились, как черви. Они цеплялись за её тело, впиваясь в её плоть, разрывая её мышцы. Она почувствовала, как одно из рёбер, торчащее из пола, пронзает её бок, и боль была такой острой, что её разум на мгновение отключился.

Но тьма снова вернула её. Она видела себя, стоящую у канала, с флаконом в руке, и тени, поднимающиеся из воды. Она видела аптеку, старуху, своё тело, распадающееся на части. И каждый раз она возвращалась. Она открыла глаза и поняла, что всё ещё лежит на полу, а кости продолжают рвать её тело, как голодные звери.

Старуха засмеялась, и её смех был похож на треск ломающегося стекла.

– Ты не можешь остановить цикл, – сказала она, и её лицо окончательно стало лицом Лидии, но гниющим, с провалившимися глазами и кожей, которая сползала, как мокрая ткань. – Ты – цикл. Ты – город. Ты – тени.

Лидия почувствовала, как её разум начинает распадаться. Она видела образы – не просто воспоминания, а куски её души, которые город вырвал из неё. Она видела себя, умирающую в этом городе, снова и снова, каждый раз с новым лицом, но с той же болью. Она видела тени, которые были не просто тенями, а её собственными воплощениями, её страхами, её проклятием. Она видела канал, который был не просто водой, а зеркалом, отражающим её распад.

Она ползла к прилавку, цепляясь за пол, оставляя за собой след из ихора и кусков своей плоти. Её тело было уже не её – оно было массой боли, гниения, распада. Она чувствовала, как её кости трутся друг о друга, как её мышцы рвутся, как её кожа сползает, обнажая череп. Но она не могла остановиться. Она должна была найти эликсир. Должна была разорвать цикл.

Лидия попыталась встать, но её ноги были уже не ногами – они были массой костей и плоти. Она упала, и пол под ней треснул, открывая лестницу, ведущую вниз, в темноту.

Старуха стояла у лестницы, её тело начало растворяться, как будто она была сделана из пепла.

– Иди, – сказала она, и её голос был теперь хором голосов, в котором Лидия узнала свой собственный. – Ты всегда идёшь дальше. И всегда возвращаешься.

Лидия не хотела спускаться, но её тело двигалось само по себе. Она ползла к лестнице, чувствуя, как её кости ломаются, как её плоть отваливается, оставляя за собой след, который смешивался с кровью, текущей с полок. Она достигла края лестницы и посмотрела вниз. Темнота была абсолютной, но в ней что-то шевелилось – не просто тени, а нечто большее, нечто, что знало её имя.