СанаА Бова – Цикл гниющих душ (страница 1)

СанаА Бова

Цикл гниющих душ

Часть 1

Глава 1: Тусклый свет аптеки

Ночь была не просто тьмой – она была живой. Она дышала холодом, который пробирался под кожу, цеплялся за кости и шептал о вечности. Лидия шагала по узкой улице заброшенного города, и каждый её шаг отдавался хрустом – то ли кости, то ли осколки стекла, то ли что-то ещё, чему она не хотела давать имени. Воздух пах гниением, сыростью и чем-то металлическим, как кровь, оставленная ржаветь на старом клинке. Над головой, где должна была быть луна, клубились тучи, такие плотные, что казалось, они могли рухнуть на землю, погребая всё под собой.

Фонарь впереди мигал, словно умирающая звезда. Его свет был тусклым, бессмысленным, как в строках, что крутились в голове Лидии: «Ночь, улица, фонарь, аптека…» Она не знала, откуда взялись эти слова, но они пульсировали в её сознании, как заклинание, которое она не могла отменить. Фонарь отбрасывал длинные тени, и в них что-то шевелилось – не просто игра света, а нечто, что знало её имя. Она ускорила шаг, но улица, казалось, удлинялась, извивалась, как змея, не давая приблизиться к цели.

Аптека стояла в конце переулка, единственное здание, где горел свет. Её окна были мутными, покрытыми коркой грязи и чего-то, что напоминало засохшую кровь. Вывеска, покосившаяся и наполовину стёртая, скрипела на ветру, издавая звук, похожий на стон. Лидия остановилась, чувствуя, как холод канала, что тёк рядом, обволакивает её ноги. Вода в канале была чёрной, маслянистой, и её поверхность рябила, словно под ней что-то двигалось. Она старалась не смотреть туда, но краем глаза заметила, как что-то белое – то ли кость, то ли палец – всплыло и тут же исчезло в глубине.

Она знала, что должна войти. Видения, которые мучили её каждую ночь, вели сюда. В них была аптека, эликсир, обещание свободы от цикла, что держал её в этом кошмаре. Лидия не помнила, сколько раз умирала, но вкус смерти – горький, как желчь, и холодный, как лёд – был ей знаком. Она сжала кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и шагнула к двери.

Дверь аптеки была тяжёлой, деревянной, с трещинами, из которых сочилась чёрная жижа. Когда Лидия толкнула её, раздался звук, похожий на хрип умирающего. Внутри пахло плесенью, медикаментами и чем-то сладковатым, от чего её желудок сжался. Свет единственной лампы, висевшей под потолком, был жёлтым, болезненным, и он выхватывал из мрака полки, заставленные флаконами. Некоторые из них были разбиты, и из них вытекала густая красная жидкость, капая на пол и образуя лужи, которые шевелились, как живые.

За прилавком стояла старуха. Её кожа была серой, потрескавшейся, как пересохшая земля, а глазницы – пустыми, чёрными провалами, из которых текла тонкая струйка слизи. Она улыбнулась, и её губы разошлись, обнажая зубы, которые были слишком длинными и острыми для человеческого рта.

– Ты пришла, девочка, – сказала она, и её голос был похож на шорох сухих листьев. – Опять пришла.

Лидия замерла. «Опять» эхом отозвалось в её голове. Она хотела спросить, что это значит, но слова застряли в горле. Вместо этого она сказала:

– Мне нужен эликсир. Тот, что разрывает цикл.

Старуха засмеялась – звук был похож на треск ломающихся костей.

– Эликсир? О, он у меня есть. Но всё имеет цену. Твоя память, девочка. Отдай её, и я дам тебе, что просишь.

Лидия сглотнула. Её воспоминания были обрывочными, как разорванная ткань, но они были её. Она помнила боль, кровь, крики – и что-то ещё, что-то тёплое, давно потерянное. Но цикл был хуже. Вечность в этом городе, в этом кошмаре, была невыносима. Она кивнула.

Старуха протянула флакон, маленький, из тёмного стекла, в котором плескалась жидкость, похожая на расплавленный уголь. Лидия взяла его, чувствуя, как стекло обжигает пальцы. Она поднесла флакон к губам, и запах – смесь гнили и металла – ударил в ноздри. Она выпила одним глотком.

Боль пришла мгновенно. Её горло сжалось, как будто кто-то засунул туда раскалённый прут. Она упала на колени, хватаясь за шею, и почувствовала, как кожа на её руках начинает трескаться. Она посмотрела вниз и закричала: её пальцы ломались, как сухие ветки, кожа отслаивалась, обнажая красные, пульсирующие мышцы. Из ран текла не кровь, а чёрный ихор, который шипел, касаясь пола. Она попыталась встать, но её ноги подкосились, и она услышала хруст – её кости выворачивались, ломающиеся суставы торчали из плоти, как осколки.

Старуха смотрела на неё, её улыбка становилась шире.

– Ты всегда выбираешь эликсир, – прошептала она. – И всегда возвращаешься.

Лидия хотела кричать, но её голос превратился в бульканье. Она поползла к двери, оставляя за собой след из ихора и кусков кожи. Она должна была выбраться. Должна была найти выход. Но улица встретила её новым кошмаром.

Канал ожил. Вода забурлила, и из неё начали подниматься тени. Первая была мужчиной – или тем, что от него осталось. Его грудь была разорвана, рёбра торчали, как сломанные ветки, а из дыры в животе вываливались кишки, волочась по земле. Его лицо было наполовину содрано, один глаз свисал на тонкой нити, а другой смотрел на Лидию с пустой ненавистью. Он шагнул к ней, и его нога хрустнула, лодыжка сломалась, но он продолжал идти, оставляя за собой куски плоти, которые шлёпались в грязь.

Лидия попятилась, но за ней была аптека, а перед ней – канал и тени. Ещё одна тень поднялась – женщина, чья нижняя челюсть была оторвана, а из горла вырывались пузыри гнили. Она протянула руку, и её пальцы отвалились, падая в воду с влажным звуком. Лидия почувствовала, как её собственное тело продолжает распадаться: кожа на лице натянулась и лопнула, обнажая скулы. Она закричала, но звук был мокрым, хриплым, и она почувствовала, как что-то тёплое течёт по подбородку – её собственная плоть.

Тени приближались, их стоны сливались в хор, который звучал, как сама смерть. Лидия повернулась к каналу, надеясь бежать, но вода поднялась, и в ней она увидела своё отражение. Её лицо было кошмаром: кожа свисала лоскутами, один глаз вытек, а другой смотрел на неё с ужасом. Она была одной из них. Одной из теней.

Она упала на колени, и грязь под ней ожила. Кости, торчавшие из земли, начали двигаться, цепляясь за её ноги. Она почувствовала, как её тело разрывается, как мышцы рвутся, а кости ломаются. Но боль была не только физической. Она чувствовала, как её разум распадается, как воспоминания – те самые, что она отдала – исчезают, оставляя только пустоту.

И тогда она услышала голос. Не старухи, не теней, а свой собственный, искажённый, как будто он шёл из глубины канала.

– Ты всегда возвращаешься, – шептал он. – И всегда будешь.

Лидия закрыла глаза, но тьма была хуже. Она видела аптеку, фонарь, канал – и себя, идущую по улице, снова и снова. Цикл. Вечность. Она открыла рот, чтобы закричать, но вместо звука из её горла вытекла чёрная жижа, и тени сомкнулись над ней.

Их прикосновения были холоднее, чем воды канала, но горячее, чем её собственная боль. Она чувствовала, как их пальцы – или то, что осталось от их пальцев, – цепляются за её кожу, оставляя влажные, липкие следы. Один из них, мужчина с разорванной грудью, наклонился ближе, и его дыхание – если это можно было назвать дыханием – пахло гниющим мясом. Его рёбра, торчащие из плоти, скрипели, как старое дерево, и Лидия видела, как между ними шевелятся остатки лёгких, покрытых чёрной плесенью. Он протянул руку, и его кисть отвалилась, шлёпнувшись в грязь с влажным звуком, но пальцы продолжали шевелиться, ползя к ней, как черви.

Лидия попыталась отползти, но её собственное тело предавало её. Кожа на её ногах лопалась, как переспелый плод, обнажая мышцы, которые дёргались, словно всё ещё пытались жить. Она чувствовала, как её кости крошатся, как суставы выворачиваются, и каждый хруст отдавался в её черепе, заглушая даже стоны теней. Она подняла руку, чтобы оттолкнуть мужчину, но её пальцы сломались, и из ран хлынул ихор, чёрный и густой, как смола. Он смешался с грязью, и земля под ней начала шевелиться, как будто город сам пытался её поглотить.

– Ты одна из нас, – прошептала женщина без челюсти, и её голос был не звуком, а ощущением, которое пробиралось в разум Лидии, как игла. Лидия зажмурилась, но тьма за её веками была хуже: она видела аптеку, фонарь, канал, и себя, идущую по улице, снова и снова, в бесконечном повторении. Она открыла глаза и встретилась взглядом с женщиной. Её горло пузырилось, выпуская гной, который стекал по груди, а язык, наполовину сгнивший, шевелился, как слизняк. Она протянула руку, и Лидия почувствовала, как её кожа на предплечье разрывается, как будто кто-то содрал её ножом. Кровь не текла – вместо неё из раны вытекала та же чёрная жижа, что и у теней.

Лидия закричала, но её голос был мокрым, хриплым, и она почувствовала, как её горло сжимается, как будто кто-то засунул туда ком грязи. Она повернулась к каналу, надеясь, что вода даст ей хоть мгновение передышки, но канал был живым. Его поверхность бурлила, и из неё поднимались новые тени – десятки, сотни, их тела были изуродованы, разорваны, сшиты заново нитями из собственной плоти. Один из них, ребёнок, чья голова была расколота, как орех, смотрел на неё единственным глазом, который висел на тонкой нити. Его маленькие руки, покрытые язвами, тянулись к ней, и Лидия почувствовала, как её сердце сжимается от ужаса – не от того, что она видела, а от того, что она знала: она была частью этого.