СанаА Бова – Семь историй моего безумия. История первая. Часть 1 (страница 2)

Фигуры двигались по мостовым медленно, но в каждом их движении была какая-то чуждая мне логика. Они напоминали людей, если смотреть снизу вверх: плечи, руки, силуэты. Но стоило задержать взгляд на лице – лиц не было. Гладкая поверхность, чуть выпуклая, как маска без отверстий для глаз и рта. Я знал, если подойду ближе, то увижу, как под этой гладью шевелится что-то живое, и поэтому никогда не подходил.

Над городом шли существа крупнее домов. Они были собраны из света и тени сразу, как будто кто-то взял переэкспонированный кадр и наложил его поверх недосвеченного. Их контуры дрожали, и, когда они наклонялись, весь мир как будто подстраивался под их движение. Я не знал, кто они: боги, демоны, побочный продукт моей нервной системы. Я относился к ним как к погоде. Просто принял за данность.

Я шёл по этой костяной улице босиком. Подошвы ног чувствовали каждый бугорок, каждую трещину, каждый перепад. Здесь мир был слишком телесным, и чрезмерно осязаемым, чтобы считать его сном. Я иногда думал, что это всё неправильно, что сны не должны быть так подробно прописаны, но потом вспоминал список диагнозов, которые мне поставили, и переставал удивляться.

– Ты опять опоздал, – раздалось справа.

Голос был негромким, но он оставил лёгкий след в воздухе, как дым. Я повернул голову и увидел, как рядом со мной, на краю высокой лестницы, сидит мальчик, сложенный из пепла и золы. Его кожа была серой, с мелкими трещинами, из которых просвечивал красный свет, как из углей. Глаза – золотые, слишком большие, как у существ на моей кухне, только здесь они казались уместнее.

– Я вообще-то только что вышел, – ответил я автоматически. – С чего ты взял, что опоздал?

– Она ждала, – кивая куда-то вверх усмехнулся мальчик. – А когда она ждёт, время ведёт себя хуже, чем ты.

Я вскинул голову. По лестнице, уходящей высоко, к центральной арке, уже стелился знакомый свет – ровный, белый, без переливов. Это было единственное место во всём этом городе, где не дрожали контуры. Я всегда знал, что, если пойду туда, увижу её. Всегда знал… Но всё равно каждый раз удивлялся.

– Сколько времени? – зачем-то спросил я, ведь прекрасно понимал, что здесь это бессмысленно.

– Здесь оно только одно, – мальчик пожал плечами. – Поздно.

Я усмехнулся, но получилось криво. Даже во сне мне успевали напомнить, что я не умею приходить вовремя никуда, где кто-то меня ждёт.

Лестница была длинной. Ступени белыми, как рентгеновский снимок. Я шёл вверх и чувствовал, как внутри меня звенит что-то похожее на нервный смех и паническую атаку одновременно. Каждый раз, когда я приближался к ней, меня накрывало чувство, которое утром я никак не мог назвать, только ощущал остаток. Я не знал, почему продолжаю идти. Возможно, из тех же причин, по которым согласился на очередной клип, хотя нервная система кричала «хватит», «отдохни», «перезагрузись».

Она появилась, ещё до того, как я дошёл до середины. Стояла немного выше, опираясь ладонью о перила, как человек, который вышел на балкон посмотреть, кто там шумит под окнами. Белые волосы падали до бёдер прямой, ровной линией, как свет из софита. Лицо было… правильным. Не идеальным, не «красивым» в привычном смысле, а таким, которое трудно описать. Черты сдвигались, если пытаться запомнить. Глаза – прозрачные, без переигранной глубины, просто очень внимательные.

– Ты устал, – вместо приветствия недовольно пробормотала она.

– Наконец-то диагноз, с которым я согласен, – я опёрся рукой о ступень и остановился, не доходя пары шагов. – Дальше будет что-то, что изменит мою жизнь?

– Она уже меняется, – спокойно ответила она. – Ты просто ещё не догнал.

Мне захотелось усмехнуться снова, но внутри всё сжалось. Я слишком хорошо понимал, о чём она. Догоняющая реальность, запаздывающая тень, чувство, что я живу с задержкой к самому себе. Как монтаж, который кто-то нарезал неправильно и не удосужился исправить.

– Где мы? – этот вопрос я задавал по инерции каждый раз. Может быть, надеялся, что в какой-то момент она даст новый ответ.

– Там же, где и всегда, – женщина чуть наклонила голову. – Между тем, что ты видишь, и тем, чего не хочешь знать.

– Очень конкретно, спасибо.

Она спустилась на пару ступеней, будто давая мне возможность увидеть её ближе. Свет вокруг неё не слепил, но всё остальное на его фоне казалось недоэкспонированным. Я поймал себя на том, что думаю о ней как о правильно выставленном источнике освещения. Это было мерзко и профессионально одновременно.

– Ты всё ещё думаешь кадрами, – заметила она. – Даже здесь.

– Здесь проще, – ответил я. – Здесь хотя бы понятно, что всё это проекции. В жизни приходится делать вид, что это просто «идея клипа».

Она смотрела спокойно, без жалости, без осуждения, будто рассматривает объект, который знает давно. В её взгляде не было того, чего я боялся больше всего, – страха. Когда люди пугались меня, я моментально становился тяжелее себя самого. В её лице не было этого. Именно это раздражало… И притягивало.

– Ты всё равно возвращаешься, – сказала она, как факт.

– Возможно, у меня нет выбора.

– У тебя есть. Просто ты каждый раз делаешь один и тот же.

Я хотел спросить «какой», но язык не повернулся. Внутри поднималась какая-то старческая усталость, как будто мы этот разговор уже вели много раз, просто я каждый раз забывал. Она знала. Я – нет. Эта асимметрия бесила.

– Кто ты? – голос прозвучал тише, чем хотелось.

Она подошла ещё ближе. На секунду мне показалось, что если протянуть руку, смогу коснуться её волос, и они окажутся не светом, а чем-то материальным и тяжёлым. Но я не протянул.

– Я – то место, откуда ты ушёл, – сказала она. – И то, куда постоянно пытаешься вернуться, даже когда снимаешь клипы про совсем другое.

От сердца к горлу поднялась знакомая едкая тоска. Та самая, которая не имела источника в реальности. Ни один человек, ни одно событие не объясняло её полностью. Будто меня когда-то отсоединили от чего-то огромного и тёплого, и с тех пор тело знало, что чего-то не хватает, а мозг не мог вспомнить, чего именно.

– Звучит как что-то, что психиатру лучше не рассказывать, – пробормотал я себе под нос. – Ему одного списка симптомов достаточно.

– Ты рассказываешь итак только половину, – она слегка усмехнулась. – Остальное выбрасываешь в монтаж.

– Это безопаснее.

– Нет, – качнула она головой. – Это громче. Это зов… Призыв.

Где-то над нами прошли те самые гиганты из света и тени. Город отозвался тихой вибрацией, как студийный пол, когда по нему пробегает тяжёлая техника. Я поднял взгляд: их силуэты дрожали, контуры размывались, но направление было понятным – все они двигались к какой-то точке, находившейся далеко за пределами видимого пространства.

– Это кто? – я задал вопрос, который боялся задавать. – Они за мной?

– Они за всеми, – сказала она просто. – Только большинство делает вид, что не видит.

В её голосе не было драматизма. И от этого становилось страшнее. Я снова почувствовал себя маленьким, гораздо меньше этого города и собственных снов. Просто человеком с неполадками в голове, который пытается придать им хоть какой-то смысл через картинки и музыку.

– Почему ты говоришь «вернись»? – спросил я. – Куда?

Она посмотрела на меня чуть мягче. В её взгляде впервые появилось что-то похожее на тепло.

– Не ко мне, – ответила она. – В себя. Туда, где ты был до того, как решил, что должен всем что-то доказывать.

Фраза попала как удар, без лишних эффектов. Я почувствовал, как внутри что-то дернулось – не согласие и не отрицание, а чистое узнавание. Где-то между манией, провалами, депрессивной тьмой и съёмочными площадками я действительно давно потерял место, где был просто… собой. Не артистом, не режиссёром, не «тем, у кого отстаёт тень». Просто человеком.

– Слишком поздно, – выдохнул я.

– Пока ты видишь меня, не поздно, – сказала она.

В тот момент свет вокруг начал меняться, как на площадке, когда кто-то выкручивает мощность без предупреждения. Костяные арки засверкали ярче, фигуры на улицах замедлились, словно кто-то поставил их на паузу. Я знал этот эффект: так сон начинал ломаться, когда тело там, в кровати, решало, что пора просыпаться.

– Ты уйдёшь, – сказал я, не пытаясь скрыть досаду.

– Нет, – она чуть наклонила голову. – Ты уйдёшь. Я останусь здесь.

Свет рванулся вперёд, как вспышка со стопроцентной переэкспозицией. На секунду я ослеп, почувствовал под ногами исчезновение ступеней, а под кожей резкий холод. Город провалился, как неправильно закрытый файл. Я зацепился за последнее, что видел: её силуэт и белые волосы, тонущие в световом шуме.

И снова услышал:

– Вернись.

На этот раз я не был уверен, из какого именно мира она меня звала.

Я вынырнул в комнату так резко, будто меня выдернули за шкирку из воды. Воздух сразу показался плотнее, тяжелее, чем в городе из костей, и от этого было обидно. Там всё выглядело как миф, здесь – как плохо освещённый бэкстейдж. Потолок снова оказался на своём месте, а стены на нормальном расстоянии, но я ещё пару секунд не мог поверить, что они настоящие.

Первое, что я сделал, снова щёлкнул выключателем. Раз. Два. Три. Свет вспыхнул, погас, вспыхнул, погас, закрепился. Вспышка каждый раз резала глаза, но я терпел, пока не убедился, что мир послушный хотя бы в этой мелочи. Когда лампа вела себя логично, легче было принять, что всё остальное тоже когда-нибудь перестанет плыть.