СанаА Бова – Семь историй моего безумия. История первая. Часть 1 (страница 1)
СанаА Бова
Семь историй моего безумия. История первая. Часть 1
Когда отражение моргает позже
Иногда мир не ломается. Он просто отстаёт, чтобы ты успел испугаться.
Я проснулся не от будильника и не от звука с улицы, а от того, что воздух в комнате вдруг стал слишком плотным. Как будто меня накрыли плёнкой и забыли сделать дырку для дыхания. Потолок повис выше обычного, стены ушли чуть дальше. Всё выглядело как моя квартира, но с лёгкой ошибкой экспозиции, как плохо настроенный кадр, где белое перебито, чёрное провалилось.
Какое-то время я просто лежал, не двигаясь и слушал, как сердце стучит где-то в шее… Не в груди. Проверял: живой, не живой. Тело казалось тяжелее меня самого, как чужой костюм, который на меня натянули ночью. Ощущение дереализации всегда приходило вот так тихо и без объявления войны. Мир делался плоским, как декорация, а я тем, кто за ней застрял.
Я перевёл взгляд на стену напротив. Мой собственный постер с прошлой работой смотрелся нелепо: слишком яркий фон, слишком тёмная фигура в центре. Я помнил, как спорил с цветокорректором, требуя «ещё свет, пусть всё горит», а сейчас это «горит» резало глаза. Будто кто-то поставил мой внутренний свет на максимум и забыл выключить.
Я медленно сел, упираясь ладонями в матрас. Движения давались так, словно между мной и телом вставили задержку. Я поднял руку, и на долю секунды почувствовал, что она поднимается не тогда, когда я решаю, а чуть позже. Как плохая синхронизация видео и звука. Я вздохнул и опустил голову, пытаясь поймать хоть одну фиксированную точку. На браслете блеснул металл, и я наткнулся взглядом на кольца – перебрал их пальцами, проверяя, что они на месте. Это всегда успокаивало: если кольца здесь, значит, я всё ещё я. Вроде.
Комната была слишком тихой. Не нормальной тишиной, где слышно, как кто-то сверлит за стеной или как машина проезжает под окнами, а густой и неправильной. В такой тишине начинают звучать те вещи, которые обычно молчат: собственные мысли, кровь в ушах, давние фразы, сказанные не тем людям. Я боялся такой тишины, ведь она всегда приходила перед провалом.
Я потянулся к телефону, лежащему рядом, щурясь от яркости дисплея. Четыре пятнадцать утра. Пара уведомлений от Яны, что-то от продюсера, напоминание о созвоне по свету. Всё, как всегда. Снаружи мир продолжал идти по своему графику. Проблема была в том, что мой график опять начал расходиться с ним.
Я уставился в экран, пока буквы слегка не поплыли, и насильно заставил себя отложить телефон. Если начать отвечать в таком состоянии, я в любом случае напишу то, о чём буду жалеть. В мании я всегда слишком честный, слишком громкий, слишком… «слишком». Сейчас ещё не мания. Но уже и не стабильность.
Я повернул голову к окну. Темнота за стеклом казалась не настоящей. Ни одного огонька. Как будто мир за домом временно выключили, чтобы я тут разобрался с собой и не отвлекался. В отражении окна я увидел своё лицо: осунувшееся, с подведёнными, как у плохо загримированного персонажа, глазами. И – на долю секунды – движение. Я моргнул. Отражение моргнуло чуть позже. На долю секунды. Этого хватило, чтобы по спине прошёл холодок.
– Серьёзно? – тихо сказал я в темноту. – С утра пораньше?
Я знал, что это всего лишь мозг. Уставший, перегруженный, с нарушенным сном и выжженным нервом. Но знание никогда не отменяло ощущения. «Запаздывающая тень» – я так однажды назвал это состояние. Смешное и точное название. Я делал движение, а мир, который должен был реагировать синхронно, отставал. Иногда на миллисекунду. Иногда на целый день.
Я снял одну руку с матраса и машинально потянулся к выключателю рядом с кроватью. Щёлкнул. Раз. Два. Три. Свет моргнул, перекинулся из темноты в ослепляющую белизну, перебил все тени на стенах. Я поморщился, но не убрал руку.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Это был мой маленький ритуал. Если свет послушно включался и выключался по моему запросу три раза подряд – значит, я ещё имел здесь какое-то влияние. Пока ещё.
Я поднялся на ноги. Пол под босыми ступнями был холодным и липким, как плитка в старых коридорах. Я прошёлся по комнате, пытаясь убедить себя в том, что она трёхмерная. Дотронулся до стены – оштукатуренная, шершавость на месте. До шкафа – гладкий пластик. До стула – дерево, скрип под пальцами. Всё существовало. Просто не до конца убеждало меня в этом.
Перед зеркалом я остановился, как перед объективом. Оттуда на меня смотрел человек, которого я знал по кадровому материалу лучше, чем по жизни: тот же проваленный взгляд, те же слишком выступающие скулы, те же волосы, спадающие на глаза. Но сейчас в зеркале было что-то ещё – лёгкая переосветлённость, как будто кто-то выкрутил белое на максимум. Кожа казалась чуть слишком яркой, глаза – чуть слишком тёмными.
Я поднял руку. В отражении она поднялась с микро-задержкой. Это могло быть чистой физиологией, сбоем восприятия. Но я увидел в этом знак. Состояние, когда я становился как бы на полшага позади самого себя. Сначала это выглядело как странный визуальный эффект. Потом, как стиль. Потом, как диагноз.
Я наклонился ближе, изучая зрачки. Они были нормального размера. Это меня даже разозлило. Такие ощущения не должны сопровождаться «нормальными» глазами.
– Ты разваливаешься, – не отводя взгляда сказал я себе. Голос прозвучал почти чужим. – Соберись хоть к съёмкам, Кристиан. Сегодня репетиция и настройка. Завтра начало. Ты делал это много раз прежде.
Ответа, разумеется, не последовало. Зеркало всегда молчало. Оно любило смотреть, но не говорить.
Пальцы снова нашли кольца. Я вертел их, чувствуя, как металл режет подушечки. Это была мелочь, но в ней была реальность: холод, вес, сопротивление. Я зацепился за это ощущение, как за край бассейна, когда не умеешь плавать.
Где-то в глубине груди шевельнулась усталость. Не та, которая приходит после долгого дня, а древняя, вязкая, будто я прожил слишком много жизней подряд и уже в первой хотел остановиться. Она всегда была со мной, даже в мании. Особенно в мании. Просто тогда я её заглушал шумом.
Я прошёл обратно к кровати, сел, упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Перед глазами вспыхнуло то, что я старательно отодвигал: куски сна. Белый город, сложенный из костей. Лестницы, уходящие в никуда. Огромные фигуры, которые не были ни людьми, ни богами, ни чудовищами. Они являлись чем-то промежуточным. И она. Женщина с длинными белыми волосами, стоящая наверху ступеней.
Я знал, что она пришла не из этого мира. И не из клиповых картинок, которыми я кормил зрителей. Она была старше любых моих образов. Причём настолько, что это пугало. Когда она смотрела на меня, у меня появлялось чувство, что я меньше, чем привык думать. Не в смысле значимости, а в смысле размеров. Как будто я – одна точка в огромной схеме, о которой мне никто не рассказал.
– Вернись, – сказала она во сне.
Не «приходи», не «иди сюда». А «
Это слово сидело во мне с тех пор, как я открыл глаза. Вернуться куда? В город из костей? В коридор между богами? В себя? Иногда мне казалось, что я родился уже после того, как меня откуда-то выдернули, и теперь любую любовь, любой свет, любую работу я использовал как попытку собрать обратно маршрут.
Я поднял голову, уставившись в точку на стене. Было странно, что предстоящие съёмки – весь этот хаос света, дыма, музыки, людей – казались мне безопаснее, чем моё собственное утро в квартире. Там у меня будет оправдание быть ненормальным. Здесь же, только я и запаздывающая тень.
Телефон завибрировал где-то рядом, нарушив тишину. Я вздрогнул, будто услышал выстрел. Посмотрел на дисплей: Яна. Ещё одно сообщение с вопросом по таймингам.
Пальцы сами собой начали набирать ответ, но я остановился на полуслове. Не потому что не знал, что сказать. Потому что понимал: любой мой текст сейчас будет написан человеком, который ещё не до конца вернулся в своё тело. А потом этим человеком придётся быть весь день на площадке. Я не был к нему готов.
Я выключил экран и оставил телефон лицом вниз.
Комната вздохнула. Или это я.
Я снова щёлкнул выключателем.
Раз.
Два.
Три.
Свет продолжал послушно включаться и выключаться. Что-то одно из нас двоих ещё работало по правилам.
Я снова лёг только потому, что не видел другого способа пережить это утро. Когда реальность казалась такой тонкой, я обычно уходил туда, где она, наоборот, была слишком плотной, – в сон. Там хотя бы было понятно, что всё не по-настоящему, и от этого почему-то становилось… честнее.
Я вытянулся на кровати, уставился в потолок, вдруг подумав, что текстура штукатурки подозрительно напоминает шум на высоком ISO, закрыл глаза и позволил телу провалиться. Переход всегда напоминал падение лифта: короткое, неприятное, но уже знакомое ощущение, когда ты не успеваешь вдохнуть, а тебя уже утащило куда-то вниз.
Мир подхватил меня тихо, почти бережно. Сначала мне показалось, что я стою в белом тумане, который светился изнутри, как плохо выставленный контровой свет. Он не был ни тёплым, ни холодным, просто давал ощущение, что границы тела слегка растворились. Потом туман начал отступать, открывая то, что я видел слишком много раз, чтобы считать случайностью.
Город вырос вокруг меня одним движением, как декорация на сцепке. Бесконечные арки, сложенные из гигантских позвонков, уходили вверх, теряясь в сверкающем небе. Дома были из белой кости и прозрачного камня, по которому стекал свет – не лучами, а густыми, вязкими потоками, похожими на расплавленный металл. Земля под ногами дышала, еле заметно поднимаясь и опускаясь. Иногда я ловил себя на мысли, что это не город, а огромное живое существо, которое просто согласилось поиграть в архитектуру.