СанаА Бова – Семь историй моего безумия. История первая. Часть 1 (страница 4)

В ванной всегда было проще притворяться, что я нормальный. Маленькое пространство, понятные функции: умыться, почистить зубы, посмотреть в зеркало и решить, можно ли так показываться людям. Логика была простая, почти детская: если собрать лицо по частям, может быть, всё остальное тоже соберётся.

Я включил воду, дал ей немного стечь, прислушиваясь к шуму в трубах. Этот звук был неприятным, металлическим, но зато живым. В отличие от тишины в комнате. Пар медленно начал подниматься от раковины, размывая края зеркала, и это мне даже нравилось: пока стекло было запотевшим, я не обязан был смотреть на себя сразу. Можно было потянуть.

Я нагнулся, плеснул на лицо холодной водой, затем ещё раз, чуть дольше, чем нужно. Холод обжёг кожу, и это ощущение прорезало внутренний туман лучше любого кофе. На секунду я почувствовал, что тело снова принадлежит мне, а не висит на мне, как чужая одежда.

Потом поднял голову – и всё равно встретился с ним.

Я никогда не думал о себе как о «красивом» или «некрасивом», это были чужие слова, чужие категории. Я видел не лицо, а карту: синяки под глазами, следы недостатка сна, пухлые губы, которые чаще сжимались, чем улыбались, мышцы на скулах, напряжённые даже в покое. Но сегодня к этому добавилось ещё кое-что. Лёгкая, едва заметная задержка, как в комнате.

Я наклонился чуть ближе, изучая отражение. Зрачки расширены не были, нормальная реакция на свет, цвет радужки – тот же. Я поднял руку, провёл пальцами по линии скулы. В зеркале рука двинулась вместе со мной, без задержки. Я почти с облегчением выдохнул и в этот момент заметил… Не то.

Отражение моргнуло позже. На долю секунды. Не так явно, как у окна, но достаточно, чтобы я зацепился взглядом. Я задержал дыхание, ведь знал, что если начну ловить такие мелочи, то могу пропасть в них надолго. Но глаза уже сами искали следующий сбой.

– Ты правда решил сыграть в это и здесь? – тихо спросил я у стекла.

Разумеется, оно промолчало. Я провёл ладонью по мокрым волосам, отбрасывая пряди назад, и попытался посмотреть на себя как оператор. Искал не человека, а картинку. Переэкспозиция по коже, тень под глазами, которая по-хорошему должна была быть подчищена кисточкой, но здесь была реальной. В голове автоматически возникали кадры: если бы сейчас включить жёсткий верхний свет, то линия носа прорежет лицо пополам, а глаза утонут в тёмных провалах. Было странно думать о себе как о собственном персонаже, но это помогало, ведь так было легче переносить тяжесть его сущности.

Я взял зубную щётку, выдавил пасту, всё по сценарию. Движения были отрепетированными до автоматизма, ведь у автоматики был свой плюс: когда внутренний мир разваливается, любые привычные действия становятся якорями. Почистить зубы. Умыться. Надеть чёрную футболку. Проверить сообщения. Сделать вид, что всё это обычное утро человека, а не ещё одна проверка системы на выживаемость.

Пока я занимался этим цирком, телефон снова завибрировал в комнате. Один раз, второй, третий. Я не спешил. Есть что-то унизительное в том, чтобы каждый раз бросаться на звук уведомления, как на спасательный круг. Опыт показывал: в девяти случаях из десяти там нет ничего, что могло бы реально спасти. Только новые задачи.

Я сплюнул пасту, ещё раз сполоснул рот и наконец выпрямился, задерживая на себе взгляд чуть дольше, чем обычно. В зеркале был человек, который предстанет миру сегодня. И человек, который в этом мире не был до конца уверен.

– Если бы ты не был мной, – сказал я ему, – я бы, наверное, тебя снял.

Звучало идиотски, но было правдой. В этом лице было слишком много материала: разрушенность, усталость, неочевидная нежность, спрятанная где-то под слоями выученной отстранённости. Типаж, от которого зритель не сразу понимает, чего ждать, и от этого цепляется. Жаль только, что жить в этом типаже было гораздо сложнее, чем снимать его.

Я выключил воду, бросил взгляд на выключатель и автоматически щёлкнул им – не потому, что нужно, а потому что так было привычно. В ванной лампа сразу послушно погасла, оставив меня в узком коридоре с полосой света из комнаты. Тени легли на стены как удлинённые, размазанные силуэты. Я поймал свой боковой профиль – вытянутый, чуть сутулый, лишённый той уверенности, которую от меня всегда ожидали в кадре.

Из комнаты было слышно, как телефон вибрирует снова. Я наконец пошёл за ним, чувствуя, как тело чуть отстаёт. Не тень, не отражение, а именно тело. Будто мозг решил, что мир ускорился на полступени, а он не успел передать эту информацию мышцам.

На экране сообщения от Яны.

«Подтверди финальную сцену с кубом, нам надо отдать чертежи».

«Свет. Ты точно хочешь, чтобы один источник шёл с задержкой? Они не понимают, как это визуализировать».

«Крис, пожалуйста, выйди хотя бы на минуту на связь».

Я стоял посреди комнаты с телефоном в руке и думал, что даже текст от менеджера, который по идее должен звучать сухо и по делу, умудряется пробить меня не туда. В её «пожалуйста» ощущалось не только рабочая паника, но и то самое: «мы не знаем, где ты и в каком ты состоянии, и нам страшно». Этот страх я считывал быстро, иногда быстрее, чем свои собственные эмоции. От чужого страха я становился тяжелее.

Я набрал коротко: «Да, куб оставляем таким. Свет. Один источник с задержкой, я покажу. Выеду позже, не начинайте без меня».

Пальцы зависли над экраном. Я добавил: «Я норм», посмотрел на эту фразу, почувствовал, как фальшиво она звенит, и стёр. Написал просто: «Скоро приеду». Отправил. Это было ближе к правде. С состоянием разберёмся по дороге.

Я сел на край кровати, телефон положил рядом и на секунду позволил себе не думать ни о чём. Это «ни о чём» всегда длилось недолго. Мозг не умел быть пустым. Если вычесть из него страхи, манию, провалы, мифологию и картинки, там оставалось не так много, что можно было бы назвать тишиной. Разве что одно: вопрос, который возвращался ко мне чаще, чем хотелось.

Сколько ещё циклов я выдержу, прежде чем один из них станет последним?

Не обязательно в физическом смысле, хотя и это тоже было не абстракцией. Скорее в том, что каждый новый обвал забирал кусок меня, который потом не восстанавливался. Я это чувствовал в мелочах: в том, как стал забывать слова песен, которые сам писал; в том, как иногда не узнавал своё отражение с первого взгляда; в том, как лицевая мышца не всегда успевала подстроиться под эмоцию.

Я лёг на спину, закинул руки за голову, уставившись в потолок. Тут мне было проще говорить честно, даже если говорить приходилось с самим собой.

Я думал о том, что весь этот клип, подготовка, схема света, этот куб, отстающие тени – на самом деле не про музыку и даже не про зрителя. Это была очередная попытка заснять то, что творится у меня в голове, так, чтобы другим уже не нужно было додумывать. Поставить камеру между собой и болезнью и включить запись. Поймать на объектив моменты, когда тень отстаёт, когда свет дрожит, когда отражение моргает позже, чем ты. И показать это так, чтобы никто не сказал: «О, это просто стиль».

Меня это раздражало: когда мои симптомы называли «стилем». «О, как прикольно, он делает, чтобы тень запаздывала». «Классно, как в его клипах свет постоянно пересвечивает кадр». Да, прикольно. Классно. Если не жить с этим двадцать четыре на семь.

Я прижал ладонь к груди, проверяя, как бьётся сердце. Ритм был неровным, но узнаваемым. Это было лучше полной тишины, которую я знал. Пустота приходила не в виде красивой метафоры. Это было состояние, когда внутри не оставалось ни одной мысли, ни одного образа, ни даже страха. Я висел в ней, как в белом шуме, и не понимал, зачем просыпаться. Мания по сравнению с этим была почти подарком. Хоть что-то.

В ванной тихо капала вода. Я не до конца закрутил кран… Как всегда. Этот звук был мелким, но его было достаточно, чтобы пространство не казалось полностью мёртвым. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к этим каплям, как к счёту. Кап – я здесь. Кап – всё ещё здесь. Кап – пока что.

Телефон снова мигнул уведомлением, но я не стал брать. Это было сообщение из мира расписаний, бюджетов, дедлайнов. Мой же мир сейчас был между зеркалом и городом из костей. И между двумя версиями себя: тем, который пытается выглядеть собранным, и тем, который честно признаёт, что ему страшно.

– Ты всё ещё хочешь, чтобы тебя увидели? – спросил я у потолка.

Потолок промолчал, но ответ я и так знал. Хотел. Смешное сочетание: желание быть увиденным и страх быть бременем. Я постоянно балансировал между «посмотрите на меня, пожалуйста, увидьте, что я чувствую» и «простите, что я вообще есть». И клипы, и песни, и вот это всё – были моими способами договориться с этим внутренним конфликтом.

Я сел, потянулся за чёрной футболкой, валявшейся на стуле, натянул её через голову, ощущая, как ткань ложится на кожу. Этот жест всегда был чем-то вроде маски. В футболке я становился немного более «собранным», как будто чёрный цвет держал меня в рамках кадра. Надел браслеты, вернул кольца на пальцы, запустил руку в волосы, взъерошивая их до нужной степени контролируемого хаоса.

В зеркале у межкомнатной двери я увидел всё того же себя, только чуть лучше оформленного. Тень за мной улыбаться не пыталась, но хотя бы двигалась почти синхронно. Почти.