Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 25)

Я дал рабочему денег, чтобы он восстановил стенку, и ушел, неся под мышкой жестянку с серебром. К дому подходить не хотелось, и я сразу направился к сарайчику и к стенке. Суд признал меня владельцем, но что-то говорило мне, что это больше не мой дом.

Я отнес серебро к ювелиру и заказал два кольца с гербом Родоса и инициалами моих родителей: Дж. M. и Д. Ф., Джакоббе Модиано и Диана Франко.

И тогда я решил пойти на могилу матери. Сколько же лет прошло с тех пор и сколько всего изменилось! Надгробный памятник рассказывал слишком мало, потому что в то время иные беды и утраты поразили мою семью. Поэтому я заказал еще один мраморный памятник, вплотную примыкающий к маминому, и попросил выбить на нем имена папы и Лючии. И теперь, когда я читаю поминальную молитву над могилой мамы, они тоже здесь, мы все вместе. И я чувствую себя дома.

В эти двадцать дней, что я оставался на Родосе, я много времени проводил в доме моей двоюродной сестры и ее прекрасной семьи. Сидеть за столом с Лючией, Моше и их чудесными девочками было для меня поддержкой и утешением. Мы катались на «Шевроле», ходили в кино и за покупками. Это были беззаботные, веселые, счастливые дни, к тому же именно тогда я познакомился с Зельмой, и это знакомство сделало их незабываемыми.

Ее семья жила в одном доме с Лючией, у них была общая кухня, а потому много времени они проводили вместе. Именно там мы и познакомились. Мне исполнилось уже двадцать четыре года, и, по мнению дяди, пора было обзавестись подругой.

Зельма понравилась мне сразу, но я не знал, что она думала обо мне, может, вообще считала, что я интересуюсь ее старшей сестрой Сусанной. Но мне нравилась именно она. С самой первой встречи наши взгляды постоянно встречались. Я сразу решил, что именно такая девушка мне нужна. Потом Зельма мне говорила, что в первый же миг подумала, что я очень красивый и милый парень. В следующие дни ничего нового не происходило, но наши глаза говорили за нас.

Когда я возвращался в Бельгийское Конго, мы ничего друг другу не сказали, были только взгляды. Глаза действуют каким-то таинственным образом, и я твердо знал, что наше расставание не навсегда.

И расставание с домом возле Монте Смит было не окончательным. Когда я вернулся в Конго, многие спрашивали меня, не собираюсь ли я его продать. Цену, однако, предлагали очень маленькую. Хотя я и чувствовал, что это уже не мой дом, не часть меня самого, все же не хотелось продавать дом моего отца за кусок хлеба. В конце концов я уступил его греческому коммивояжеру Костасу Ставракосу за груз ценных тканей. Выручка с продажи тканей пошла на окончательную оплату дома в Остии. В конечном итоге получилось, что мой отец оставил мне его в наследство.

В дом возле Монте Смит я вернулся всего один раз: мне было больно даже бродить по соседним улицам. И если сегодня я там появляюсь, то только потому, что на мне лежит моральная обязанность оживить в памяти потомков историю нашей общины. И я всегда избегаю проходить мимо казармы итальянских военно-воздушных сил. Однажды ко мне приехал один из двоюродных братьев, который хотел все осмотреть и сфотографировать. Я его проводил, но только до определенной черты, и издали указал на мой дом. Дальше я не пошел. Но они с Зельмой поднялись по ступеням на крыльцо и вошли, а немного погодя позвали меня:

– Сами, иди сюда! Здесь нечто такое, на что ты обязательно должен взглянуть!

Я не пошел, подниматься мне не хотелось. Но в конце концов они меня уговорили: они нашли мезузу[14] нашего дома, все еще прибитую к косяку двери в гостиную. А я сидел на полу, и мне было очень плохо, хотелось плакать. Это был первый раз, когда я снова вошел в дом. Я узнавал лестницы, комнаты, и в голове теснилось множество мыслей. Мы осторожно сняли с косяка мезузу, потому что она уже одряхлела и выглядела очень неважно, и вынесли из дома. Я привез ее с собой в Остию и хранил до тех пор, пока один из родственников Зельмы, раввин, не посоветовал мне избавиться от нее. И я закопал ее на родосском кладбище, рядом с могилой матери.

В Бельгийское Конго я вернулся еще холостяком, но поверил Стелле Альхадеф, жене двоюродного брата, что встретил особенную девушку. Я показал ей фото Зельмы, попросив быть сдержанной: Зельма еще не вошла в брачный возраст и между нами ничего не было, кроме взглядов и нескольких нежных слов, оставивших в моей душе глубокий след.

Через два года Стелла со всей семьей проводила отпуск на Родосе. Там она лично познакомилась с Зельмой и не могла дождаться, когда сможет сказать мне, насколько девушка ей понравилась. Она поинтересовалась, не изменил ли я своих намерений, а то ее брат Давид тоже обратил внимание на Зельму. Я заверил, что намерен жениться на Зельме и дожидаюсь момента, чтобы попросить ее руки.

Впрочем, все эти три года я тоже не сидел сложа руки. В Новый год я посылал письма и поздравления всей ее семье. Конечно, они предназначались ей, но мне не хотелось выказать неуважение к ее родителям. На момент нашего знакомства Зельма была еще очень молода, и мои редкие послания были для меня способом присутствовать в ее жизни и при этом не быть навязчивым.

Однако Стелла дала мне понять, что время бежит быстро, а мое терпение и почтение к юному возрасту Зельмы могут обернуться против меня. Нельзя так долго ждать, я должен убедить ее приехать ко мне в Элизабетвиль и стать моей женой. Шел 1958 год, мне было двадцать восемь лет, а Зельме – шестнадцать с половиной. Но все же она была еще слишком маленькой, чтобы путешествовать в одиночку.

И тут мне представился уникальный случай. Тесть и теща моего дяди Рубена уезжали в отпуск и должны были завернуть на Родос. Я спросил, могу ли попросить их о деликатной миссии привезти ко мне невесту. Оба восприняли это с энтузиазмом и сказали, что уезжают через пару месяцев.

Я начал подготовку. Сразу отправил Зельме письмо с вложенным билетом до Бельгийского Конго и деньгами. Потом написал ей, что за ней приедут двое моих родственников и пусть она на присланные деньги купит себе красивое свадебное платье и сделает прививку против малярии.

Ее родители были счастливы узнать, что дочь нашла себе жениха из хорошей семьи, и одобрили ее отъезд.

Она приехала в Африку, где никого не знала, кроме меня, но все приняли ее с любовью и с радостью участвовали в празднике по случаю нашей помолвки. Через неделю, 5 декабря 1957 года, мы заключили гражданский брак, чтобы иметь на руках все необходимые документы для заключения брака религиозного, который мы предполагали совершить в Солсбери в Родезии, где располагался центр наиболее крупной еврейской общины. Там жила моя кузина Сара, и я попросил представить меня раввину. Тот сказал, что ему потребуется время, чтобы оценить ситуацию. Я понял, что дело затянется надолго, и решил пока отправиться с Зельмой в свадебное путешествие. В конце концов, мы уже были мужем и женой и имели все основания жить вместе. Я предложил ей на пару недель съездить в Кейптаун. У раввина будет достаточно времени, чтобы все обдумать, а мы по возвращении сможем поехать в Солсбери и выслушать его вердикт.

Мы провели в Кейптауне две прекрасные недели, хотя наш религиозный брак был все еще под сомнением.

Вернувшись в Солсбери, я снова позвонил кузине Саре, чтобы узнать, сдвинулось ли наше бракосочетание с мертвой точки. Она ответила, что раввину нужно еще время. Тогда я попросил ее поблагодарить раввина за его благорасположение и передать, что мы обратимся к другому. Оставаться здесь дальше и дожидаться ответа, который мог оказаться отрицательным, я не мог: на работе накопилось много дел. Надо было возвращаться в Бельгийское Конго. На следующее утро мы должны были уехать. Я повесил трубку, и мы улеглись спать.

Было уже одиннадцать вечера, когда позвонила Сара:

– Не уезжай! Раввин сказал, что совершит обряд!

Нас заставили помучиться, но наш брак стал реальностью. Обряд состоялся 10 января 1958 года.

Зельма приехала как раз вовремя: она успела насладиться последними хорошими днями моего пребывания в Африке. Мы очень много работали, но зато сумели обеспечить себе стабильное и безбедное существование. Однако этот радостный период длился недолго.

Уже с 1960 года в Бельгийском Конго начались бурные события. Невыносимая политическая нестабильность очень скверно отражалась на экономике. У нас периодически экспроприировали собственность, вне зависимости от того, кто на данный момент был у власти. Наши магазины разрушали, предварительно разграбив. Мы были вынуждены резко сократить деловые поездки по стране и уволить часть сотрудников. По большей части это были конголезцы, люди, с которыми у нас установились тесные и уважительные отношения. К примеру, нашего повара я несколько раз спасал от стычек, происходивших в Камине, и отправлял в его родную деревню Мукини, пока страсти не утихнут. Однажды вечером он появился у нас в доме, хотя я отпустил его примерно час назад. Я думал, что он что-то забыл и поэтому вернулся, но на самом деле он пришел, чтобы предупредить нас: лучше бы нам забаррикадироваться, потому что уличные стычки уже начались в нашем районе. Теперь такое случалось у нас ежедневно. Мы столько работали, чтобы потом увидеть, как плоды наших трудов разворовывают алчные политики и как их разрушают просто от злости.