Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 26)

Но мы и представить себе не могли, что дело обернется гораздо хуже. После того как у власти оказался Мобуту, ситуация стала стремительно меняться, и для нас, иностранцев, постоянное проживание здесь становилось все более рискованным. Однажды вечером по радио Леопольдвиля передали послание президента: начиная со следующего дня все белые – вне зависимости от национальности и района проживания – обязаны сдать свое имущество гражданам нового государства Заир. На следующее утро, когда я шел открывать магазин, передо мной возник прекрасно одетый темнокожий.

– Господин Модиано, – сказал он, протягивая мне конверт, – это для вас.

Я вскрыл конверт и нашел внутри официальное письмо от правительства. Там говорилось, что я должен сдать им все, чем владею: банковские счета, дом, магазин. Кроме того, если у правительства возникнет во мне необходимость, я буду обязан работать на правительство. По счастью, на меня посланец правительства не претендовал, ему просто хотелось как можно скорее добраться до моих банковских счетов.

Оглушенный такой наглостью, я пошел следом за ним, с трудом сдерживая гнев. В банке служащий быстро закончил дело, словно речь шла об обычной процедуре: переписал мой банковский счет на имя этого наглеца и заверил, что у меня нет долгов перед государством, что я в ладу с законом и на мне не висит ни одного финансового обязательства. Покончив с формальностями, он протянул мне ручку, чтобы я подписал документ. Все, чего я добился за долгие годы работы, было аннулировано одним росчерком пера. А все мое имущество – дом, машина, грузовик и все магазины – исчезли как во сне.

Домой я вернулся опустошенным. Осмыслить то, что произошло, я не мог. За несколько минут моя жизнь совершила еще один крутой вираж, и судьба вновь поставила меня перед радикальным выбором: я в очередной раз был должен бросить все в той стране, что уже стала моей.

Впрочем, бегство теперь было неизбежностью. Обстановка на улицах обострялась, и среди колонистов ходили ужасные истории о насилии и постоянных угрозах со стороны людей Мобуту. У каждого из нас был либо родственник, либо знакомый, кому пришлось с этим столкнуться. В любой момент можно было получить пулю от какого-нибудь невменяемого военного. Мне самому довелось оказаться в такой ситуации.

Однажды вечером, чтобы спастись от нападений солдат, мы, местные коммерсанты, укрылись в католической миссии неподалеку от нашего дома, в Камине. Там находилась больница, которой руководили священники. Вот в ней мы и спрятались. Среди нас были бельгийцы, греки, итальянцы, люди, которые давно здесь жили и создали в этой стране богатство и себе, и другим. А теперь мы были вынуждены прятаться, как мыши, чтобы не попасть в руки насильников из войска захватчиков. Среди нас была и наша близкая подруга, синьора Иргандес. Она прибежала в больницу вся в слезах и рассказала, что ее дом окружили пьяные солдаты. Ей удалось убежать, а ее муж и брат не смогли и теперь оказались в западне. Видеть ее в слезах было выше моих сил: эта славная женщина рисковала потерять своих близких из-за каких-то пьяных идиотов. Это было уже слишком. Дом семьи Иргандес находился от нашего убежища километрах в двух. Надо было что-то делать, чтобы помочь ей. Я наметил план действий, сел в машину и поехал. Доехав до места, я обнаружил там целую банду в дымину пьяных солдат. Они еле стояли на ногах, размахивали ружьями, как игрушками, и могли в любой момент выстрелить просто так. Я вышел из машины и пошел им навстречу, заговорив с ними на суахили, которым владел довольно прилично. Парни обернулись, услышав мой голос, и стали слушать. Вид у них был ошалелый, движения замедлены, но это не делало их менее опасными: пьяный и заряженное ружье никогда не составляют удачную комбинацию. Надо было вести себя максимально спокойно.

Я довольно развязно приветствовал их, делая вид, что вовсе не удивлен их присутствием.

– Привет! – сказал я и указал на машину: – У меня там ящики с пивом, взять не желаете?

Солдаты бросились к багажнику, сгрузили ящики и начали пить с такой жадностью, словно видели пиво в последний раз. А я тем временем подошел к дому. Иргандесы видели все происходящее в окно и быстро вышли мне навстречу, стараясь особенно не попадаться на глаза военным. А те были уже настолько пьяны, что вряд ли что-нибудь соображали. Мы изо всех сил старались казаться такими же наглецами, но у нас дыхание перехватывало от страха. Солдаты галдели, крутясь возле ящиков с пивом, и теперь уже не обращали на нас внимания. Мы бегом припустили к машине, я завел мотор, и мы уехали как ни в чем не бывало.

Такой стала наша повседневность: насилие, угрозы, грабеж. Назвать это жизнью уже не получалось, и некоторые почувствовали беду уже гораздо раньше. К примеру, мой дядя Рубен давно уехал со всей семьей в Кейптаун, в Южно-Африканскую Республику, за три тысячи километров отсюда. Для него Заир стал перевернутой страницей.

У нас с Зельмой теперь ничего не было, и ничто нас больше не связывало с этой страной. Нам осталось только быстро собраться и бежать. Мы собрали два небольших чемодана с самым необходимым, сложили туда носильные вещи и наличные деньги. Спасти что-нибудь еще было невозможно. Сколько же всего нам пришлось оставить за плечами! Вся наша благополучная жизнь уместилась в два чемодана и в наши карманы, где болталось несколько долларов на дорожные расходы. Годы тяжелой работы и многих лишений исчезли по одному щелчку пальцев.

Как и все наши знакомые, мы вылетели из Элизабетвиля в Брюссель. Приехав в Бельгию, все разбрелись по разным дорогам: кто вернулся на родину, кто туда, где мог рассчитывать на поддержку друзей или родных. Некоторые уехали в Грецию, некоторые – в Америку, затаив в груди гнев на то, что все потеряли, и страх, что придется все начинать с нуля.

В очередной раз меня выгнали из собственного дома, и всем, что я имел, завладел какой-то чужак. И в очередной раз тем местом, откуда я начал с нуля, стала Остия: мой дом, самая уютная и безопасная территория.

Я приехал в город после долгого отсутствия и первым долгом отправился к семье, по соседству с которой когда-то снимал комнатушку на проспекте Реджина Мария Пия. Хозяйка и ее муж жили все еще там, а их сыновья, которых я знал еще мальчишками, теперь выросли. Я все время поддерживал с ними связь, а будучи в Камине, получил от них известие, что они переживают скверные времена. Хозяйка дома, где они арендовали квартиру, хотела выселить их, чтобы отдать весь дом в распоряжение какой-то графине. Они ожидали, что им дадут жилье от железной дороги, но пока им просто некуда было идти. Тогда я предложил им свой дом в Остии, ничего не попросив взамен. Они жили в нем несколько лет, а потом в свой дом вернулись и мы с Зельмой, и для нас он тоже стал якорем спасения.

От богатства, накопленного в Конго, не осталось и следа. Я все время думал об этом, следил за событиями в Заире по радио, по газетам и телевизору, но теперь у меня не было контактов с людьми на месте. К тому же все, с кем я был знаком, бежали, хотя некоторые и пытались вернуть себе отнятое имущество. Однако все усилия оказывались бесполезны, и сама мысль о том, чтобы вернуться в Камину и вернуть все, что мне принадлежит, была самоубийственной. Там давно все было разграблено, и возвращение туда означало верную смерть.

Единственной возможностью было снова войти в деловую обойму, позабыть о неудачном периоде и начать обустраиваться. Первым долгом надо было сократить расходы и найти хоть какой-то источник заработка. И мы решили на летние месяцы сдавать наш дом в Остии, а самим на это время перебираться на Родос.

Таким образом мы начали понемногу выбираться из беды.

Но было ясно, что, хотя жизнь на Родосе была дешевле, чем в Италии, этого дохода с единственной ренты не хватит. А потому то я, то Зельма постоянно находили какие-то небольшие подработки. Я занялся рыбацким промыслом, а Зельма – портновским: вышивала, штопала, подгоняла одежду по фигуре, а случалось – и шила простыни и скатерти для первых на острове гостиниц.

Мы уезжали на Родос в мае, как раз ко времени покрасить лодку и приготовить ее к выходам в море.

Не так-то легко было вдруг заделаться рыбаком в сорок лет. Пришлось обучиться ремеслу, которым не владел, а это очень трудно и требует большого опыта и умения.

Я ловил тунцов, паламид и еще каких-то рыб и очень медленно входил в доверие к морю. Когда дело пошло, я сменил лодку на более просторную, но продолжал ловить в одиночку. Помощника я пока не мог себе позволить.

Рыбачье ремесло изнурительно, и случалось, что по вечерам Зельме приходилось распутывать до двухсот метров запутавшейся лески. Если бы не она, я бы с этим никогда не справился.

Это было трудное время, и я часто возвращался мыслью к тем лишениям и страданиям, к той цепи несправедливостей, что преследовали меня всю жизнь, разрушая каждый момент счастья. Я думал о расистских законах, которые разрушили мою семью и вырвали меня из счастливой жизни в дружной, спаянной общине. Думал о Биркенау, унесшем жизни Лючии и отца и оторвавшем меня от всех друзей. И о недавнем несчастье, о бегстве из Заира, случившемся как раз в тот момент, когда нам с Зельмой казалось, что мы преодолели все невзгоды и благополучие в жизни стало уверенностью.