Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 16)
Только потом, очень постепенно, я вновь обрету веру.
Работая внутри лагеря, я имел дело и с проклятой платформой, и с самой машиной уничтожения. В лагере D не только сильнее пахло горелым мясом, там нередко раздавались выстрелы. Доносились они с территории, которая всегда была ярко освещена, с глубоких рвов одной огромной братской могилы. Крематорий я мог воспроизвести в своем воображении, со всеми его печами и топками, где сжигали трупы. Но в тот раз я увидел огонь во рвах с телами умерших. То, что я увидел, я никогда бы не смог себе представить. Это место ничем не было огорожено, оно прекрасно просматривалось с тропы, по которой мы шли. Огонь вырывался не из печей, а прямо из-под земли.
Мои глаза навидались всякого, но эту сцену невозможно было ни представить себе, ни забыть.
Мы все сознавали, что, как ни крутись, а умереть все равно придется. Все умирают, и этот конец, рано или поздно, ждет каждого из нас. Выйти из Биркенау другим способом невозможно. Может быть, из-за этого я, как и многие другие, порой принимался искать смерти. Мне хотелось быть рядом с сестрой, с папой, и первым желанием при виде жуткого рва было оказаться с ними рядом, рядом со своей семьей.
И потом, я устал от всего: от лишений, от голода и холода, от одиночества, от жестокости нацистов и от их карательных мер. Однажды вечером, возвращаясь с работ, я увидел нескольких повешенных. Полосатые пижамы с них не сняли, они так и висели на виселице, что стояла справа у входа в лагерь. Их, уже мертвых, специально выставили на всеобщее обозрение.
Для нацистов убить еврея было особым удовольствием. Жизнь еврея они ни во что не ставили и могли подвергать его любым мукам и издевательствам. Я не раз пытался найти объяснение такой варварской жестокости, но так и не нашел. Я тогда настолько исхудал, что был похож на ходячий скелет, и мне все хотелось понять: неужели в них нет ни капли сочувствия, ни искорки жалости? Неужели действительно не найдется ни одного, кто взглянул бы с пониманием и хотя бы сделал вид, что не замечает, как я выбился из сил и что мне надо просто перевести дух? Я искал сочувственного взгляда, мне так хотелось его встретить… но так и не встретил. Мне жаль… И жаль людей, которые позволили себе дойти до такого скотского состояния…
В Биркенау каждый день был отмечен своей жуткой историей.
Однажды нас отправили в лес грузить дрова. Уже начался декабрь, всю ночь шел снег, и я был тогда тощий, как гвоздь. В тот день я совсем обессилел и почти терял сознание. Мы, как тягловые животные, тащили повозки с дровами. Я к этой работе привык, мне часто приходилось с ней сталкиваться. За нами зорко наблюдали, и я знал, что нельзя останавливаться ни на минуту: нам попался очень жестокий охранник. Сил у меня совсем не было, но я старался быстро нагружать дровами повозку. Сконцентрировавшись на работе, я утратил бдительность и не заметил, что прямо передо мной оказалась яма, припорошенная снегом. Я шагнул вперед и по пояс провалился в ледяную воду. Я настолько замерз и устал, что все мои попытки выбраться кончались ничем.
Метрах в десяти от меня стоял охранник с овчаркой. Он от души наслаждался забавной сценой и хохотал над этой заледеневшей мышью, которая пыталась выбраться, но только глубже проваливалась в яму. Вдруг один из заключенных, недолго думая, решил помочь: он протянул мне руку и вытащил меня.
Этот инстинктивный человеческий жест привел охранника в ярость. Он схватил беднягу и принялся его избивать, а потом вытащил пистолет. Но что-то его отвлекло. Я в полном ступоре наблюдал эту сцену и не мог пошевелиться. Мои сабо засосала ледяная грязь, и я был мокрый с головы до ног. Так, босиком, в мокрой пижаме, я проработал весь день, и до сих пор не понимаю, как дожил тогда до вечера.
В барак я вернулся без сил. Давно волновавшая меня мысль снова всплыла в сознании: со всем этим пора кончать. Я поступлю, как все: брошусь на колючую проволоку под током и превращусь в головешку.
Я был спокоен и безмятежен, в мыслях царила полная ясность. Никогда ничего подобного я до сих пор не испытывал. До проволоки было метров двадцать, не больше. Короткая перебежка – и все будет кончено. Но я не смог. Не знаю почему, но не смог преодолеть те последние несколько шагов, что отделяли меня от смерти. Меня словно кто-то удержал за плечи, не дал их пройти и шепнул: «Ты должен остаться живым!» Я так и остался стоять перед колючей проволокой и не знаю, сколько простоял. А потом развернулся и двинулся обратно. Возвращаясь в барак, я думал, что, наверное, напрасно послушался этого голоса. Он приговорил меня к страданиям до самого конца.
На следующее утро мы уносили от барака тело одного из заключенных, умершего ночью. Ему сабо были больше не нужны, и я снял их с покойного и надел себе на ноги.
Жизнь продолжалась, хотя в ту ночь я как никогда близко подошел к смерти.
Она не раз прикасалась ко мне, но всякий раз словно говорила: «Не сегодня. Твой срок еще не пришел».
Были такие моменты, когда я, наоборот, пытался изо всех сил выдержать и не сдаться. Время от времени инстинкт выживания словно встряхивал нас, и мы начинали думать о побеге. Помню, что по дороге на работы я оглядывался по сторонам и старался точнее запомнить устройство лагеря и расположение всех его построек. А потом прикидывал, как я поступил бы, если бы решил убежать, с какой стороны это было проще сделать. Я на глазок пытался определить все размеры, запомнить каждый извив дорожек и тропинок. Но то были всего лишь моменты мимолетных надежд. В действительности я видел только бесконечные нити колючей проволоки, с какой бы стороны ни смотрел. Биркенау – лагерь огромный, и границ его так просто не увидишь. И бежать отсюда невозможно.
Надо было смириться с ролью рабов в этом проклятом месте. Однако со временем я учился устраиваться и пользоваться случаем. Однажды в глубине лагеря D, в бараке, что стоял слева, разместились мальчики, на которых не было ни татуировок, ни полосатых пижам. Человек сто подростков от двенадцати до пятнадцати лет жили в тепле, хорошо питались, с ними обращались уважительно и не отправляли на работы. Я решил, что это дети политзаключенных, поскольку «красные треугольники» содержались в условиях, отличных от евреев, и не подвергались селекции.
Однажды, бродя по лагерю в поисках съестного, я случайно оказался как раз напротив барака со странными мальчишками. Сбоку возле стены я заметил кем-то брошенный котелок. Я его открыл, заглянул внутрь и забрал себе. Котелок был набит сушеным горохом. Оглянувшись по сторонам, я спрятался в укромном месте и съел сразу половину гороха. Потом перестал жевать, боясь, что мне станет плохо: я не раз видел, как заключенные умирали из-за простого расстройства желудка. Я вырыл в земле ямку и, как собака, зарыл котелок, замаскировал и оставил на месте.
На следующий день я вернулся и откопал котелок. Горошины смерзлись, а нижний слой уже начал попахивать. Я доел все, что оставалось в котелке, хотя риск заболеть был очень велик: горошины прокисли. Но на этот раз все обошлось.
Я подумывал пробраться в этот барак, но полосатая пижама меня бы сразу выдала. В любом случае, если бы я начал понемногу таскать у них еду, я бы никому не нанес вреда: еды у них было вдоволь.
Эти мальчишки прожили в лагере дней пятнадцать, потом барак опустел, и они куда-то подевались.
Кто знает, что с ними сталось?
После смерти отца и сестры Лючии мне было очень одиноко. Теперь у меня не было возможности видеться с родными людьми, а мне этого очень недоставало. Я молил Бога, чтобы ситуация изменилась, и ответом на мои молитвы стала встреча с Пьеро Террачина. Пьеро был римский еврей на два года старше меня. Мы жили в разных бараках, но часто оказывались на одних работах, а потом под вечер встречались поболтать. Пьеро был для меня фантастической находкой: с ним я наконец-то мог разговаривать на родном языке, на итальянском. Мы подружились, по очереди подбадривали друг друга, старались вселить друг в друга надежду. Но когда наши взгляды встречались, мы понимали, как быстро уходят из нас силы и как стремительно мы таем, словно свечки.
Вместе с Пьеро мне не раз выпадало заниматься самым печальным делом: снимать с колючей проволоки трупы заключенных. По утрам немцы ненадолго обесточивали проволоку и назначали трех-четырех узников снимать трупы, класть их на землю, раздевать, а потом брать за руки и за ноги, складывать на повозки и увозить. Дальше к этим погибшим прибавлялись еще трупы тех, кто умер своей смертью. Каждый день умирали около двадцати человек, живые скелеты становились мертвыми. Мы отвозили их к крематориям и оставляли там.
В Биркенау со мной произошло нечто из ряда вон выходящее: здесь, в лагере смерти, я впервые прошел обряд
Однажды вечером я вернулся в барак промокший и совершенно обессиленный. Прежде чем лечь спать, я решил немного подсушить полосатую пижаму и согреться, а потому подошел к печке. Пока я, сидя на корточках, ел свой размоченный в воде хлеб, я заметил в углу барака группу венгерских евреев, которые что-то увлеченно обсуждали. Они хотели прочитать