Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 18)

В госпитале я встретил Пьеро Террачина. Он оставался в Биркенау вместе с последней группой и пришел в Аушвиц несколькими днями позже меня. Он рассказал, что после отбытия заключенных немцы стали постепенно уходить из лагеря, порушив на дрова наблюдательные вышки. И это еще не все. Они не оставили после себя ни крошки провизии. Последние заключенные вместо воды ели снег, а чтобы заглушить спазмы голодных желудков, выкапывали корешки и жевали их. 21 января в лагерь вошла колонна немцев, чтобы собрать всех оставшихся узников и увезти неизвестно куда. Тех, кто не мог идти, расстреляли на месте.

Пьеро еще мог держаться на ногах, и его включили в «марш смерти» из Биркенау. Однако почти сразу он, вместе с небольшой группой молодых ребят из Италии и Греции, попытался бежать. Воспользовавшись темнотой и нерадивостью немцев, потерпевших сокрушительное поражение, они бросились в сторону от дороги. Несколько часов они неподвижно пролежали в снегу, пока не убедились, что солдаты их не ищут, а потом побрели куда глаза глядят и еще долго блуждали под сильным снегопадом. Наконец, заметив вдали какие-то строения, они долго не могли понять, куда вышли, но было слишком холодно, чтобы еще бродить в темноте. Подойдя ближе, они поняли, что вышли к Аушвицу. Чтобы преодолеть расстояние всего в три километра, они проблуждали под снегом много часов.

В госпитале нас поручили заботам превосходной русской женщины-врача. Меня надо было вернуть к жизни, а Пьеро подхватил дизентерию, слава богу, в легкой форме.

Доктор, офицер медицинской службы, очень добрая и заботливая женщина, делала все, чтобы выходить меня. Это получалось с трудом: я действительно был полуживым скелетом на грани смерти. Но в конце концов ей это удалось. Она стала для меня огромной поддержкой, прежде всего в психологическом плане.

Она прописала мне абсолютный покой и отдых и запретила любое усилие. Однажды она выгнала прочь группу русских журналистов и фотографов, пришедших задокументировать ужасы нацистских лагерей смерти.

Она подождала, пока я наберусь немного сил, и только через десять дней разрешила им войти.

Фотографы усадили меня за деревянный столик и сразу ослепили сильными вспышками. В это же время, недели через две после освобождения, я отправил в советскую комиссию свое свидетельство о том, что пережил в Биркенау. Мне было всего четырнадцать лет, и интервью получилось коротким. Только в 2011 году я узнал, что мои заявления пригодились в Варшаве во время судебного процесса над первым комендантом Аушвица, Рудольфом Хёссом. Мои слова, вместе со словами всех товарищей по несчастью, оказались решающими при вынесении ему смертного приговора. Хёсс был повешен в 1947 году в «собственном» лагере возле крематория.

Едва я смог встать на ноги, как доктор повела меня принять душ. Я был уверен, что пойду мыться вместе с мужчинами, но баня оказалась битком набита русскими женщинами-военными. Докторша тоже разделась и освежилась прохладной водой, стоя прямо передо мной. Я не поверил своим глазам. Я ни разу в жизни не видел обнаженной женщины, а тут передо мной оказались сразу десять. С этой точки зрения меня воспитывали очень строго. На Родосе я был слишком мал, чтобы знать что-нибудь о женщинах, да и отношения полов были под строгим контролем семьи. У нас такие вещи были просто невозможны.

А здесь эти русские женщины не проявляли ни малейшего лукавства, видимо, приравнивая себя к мужчинам, и обнажались без стеснения.

С тех пор как я уехал с Родоса, я впервые помылся теплой водой с мылом. После бани мне выдали новую одежду, и я почувствовал, что действительно возрождаюсь к жизни.

Когда мы с Пьеро окрепли настолько, что могли ходить, русские стали подключать нас к нетрудным работам. Однажды они собрали всех, кто был в силах, и попросили нас очистить лагерь от трупов.

Мы думали, что уже привыкли к виду умерших, но оказалось, что это не так.

Особенно мне запомнилась одна женщина. Казалось, что она жива и смотрит на тебя в упор. Конечно, это был не первый труп, который мы видели. В Биркенау мы их столько сняли с колючей проволоки… Но лицо этой женщины с глазами, смотрящими прямо на нас, произвело на нас огромное впечатление.

Поднять ее у нас пока не было сил, и мы приняли решение ее тащить: я за одну ногу, а Пьеро – за другую. По снегу она скользила легко, и мы дотащили ее до блока 11, где было помещение, куда свозили замерзшие тела всех умерших и складывали их одно на другое, штабелями. Чтобы туда войти, нужно было спуститься по небольшой лестнице. Мы подошли к лестнице и начали спускаться, и при этом голова женщины стукалась о ступени «бом… бом… бом». Этот звук и сейчас преследует меня. Мы оставили ее возле лестницы на земле.

Наконец все трупы вывезли из лагеря и зарыли в огромной братской могиле.

Через несколько дней Пьеро снова почувствовал себя плохо. День ото дня ему становилось хуже, и врач решила перевезти его в более оснащенный госпиталь. Он переходил из одного госпиталя в другой и наконец очутился в России. Я снова встретился с ним только много-много лет спустя.

Я же, наоборот, после двухмесячного ухода полностью восстановился физически, хотя с психологической стороны еще были проблемы. Моя замечательная русская докторша глаз с меня не спускала.

Она контролировала, чтобы я чрезмерно не увлекался, особенно едой. Она разрешала мне есть все, но понемножку, чтобы тело постепенно привыкало к нормальному состоянию.

И мое состояние, как погода, улучшалось с каждым днем.

Когда же я окончательно выздоровел, меня прикомандировали к русскому военно-инженерному отряду. Сотня солдат – под командованием фельдфебеля на коне – имела в подчинении тысячу итальянцев. Почти все они были военнопленными, сражавшимися на русском фронте. Среди итальянцев затесались двое выживших из Аушвица: Сеттимио Лиментани и я.

Сеттимио стал моим новым другом.

Из Аушвица нас отправили прямо на фронт, на территорию Германии, где советская армия осуществила крупный прорыв. Военно-инженерный отряд должен был работать за линией фронта Красной армии. В предвидении контратаки немцев нам поручили рыть траншеи.

Работа была тяжелая, но ее справедливо распределяли. Нас, тысячу итальянцев, разделили на отряды по десять человек, и каждым отрядом командовал советский инженер. Каждый из нас был обязан выкопать за день пятнадцать метров траншеи глубиной и шириной метр десять.

Работали все: русский инженер, командовавший отрядом, проверив, все ли у нас в порядке, тоже начинал копать и делал ту же норму, что и мы. Потом мы должны были срыть по пятьдесят сантиметров грунта с краев траншеи и отрихтовать края таким образом, чтобы в случае дождя вода не текла в траншею, а вытекала наружу. Под конец мы маскировали края свежим дерном. Только когда ты выполнил всю работу, инженер разрешал тебе отдохнуть, а сам оставался и ждал, пока ее не закончит последний.

Я был самым маленьким из тех, кто занимался этой работой, и мне приходилось тратить на нее двойные усилия. Если попадалась мягкая земля, я справлялся быстро. Если же земля была каменистая или шел дождь, я умирал от усталости. Бывало, что ломался в руке черенок лопаты или лезвие застревало в земле и соскакивало с черенка.

Траншеи я рыл два месяца. А потом наступило 8 мая, и война кончилась.

Мы, итальянцы, уже приготовились насовсем расстаться с лопатами, но через пару дней отдыха пришел новый приказ. Нас всех повезут на реку Одер.

Немцы взорвали все мосты, и Красная армия не могла вернуться назад.

Мы снова принялись за работу и навели два временных деревянных моста. По этим мостам русские перевозили ту военную технику и вооружение, которые планировали отправить в Россию. Удивительно было наблюдать, с каким проворством они делали эту тяжелую и громоздкую работу. А работа была действительно тяжелая, и когда они попросили навести еще один мост, итальянские офицеры отказались: хоть они и пленные, но обращаться с ними как с рабами нельзя. В конце концов, они уже доказали свою лояльность и добрую волю, честно проработав эти почти пять месяцев. Был июль месяц, и русские собрали пленных немцев: эти с успехом справятся со строительством третьего моста. Как взорвали, так и восстановят. Нас русские работать не заставили, и через неделю наше место заняла команда немцев. А нас отправили в польский город Ополе.

Разместили нас в отдаленной казарме за городом. У нас была полная свобода передвижения, и мы могли в любое время пройти в город. Русские выписали нам пропуска, где мы фигурировали как их сотрудники. Предъявив эти пропуска, мы могли без проблем проходить через любой пропускной пункт.

Это было настоящее раздолье. Еды хватало, а казарма оказалась такой просторной, что там можно было заниматься чем угодно. Мы играли в футбол, устраивали театральные представления, и нас – самое главное – никто не заставлял работать. В эти дни мы особенно сблизились с Сеттимио, с которым делили все трудности работы у русских. Мне ужасно нравился этот красивый и ловкий двадцатишестилетний римлянин, и я быстро к нему привязался.

После всего, что я перенес, в Ополе я себя чувствовал превосходно.

А вот Сеттимио был обеспокоен и все время жаловался. Он хотел любой ценой вернуться в Италию, а я его совершенно не понимал.