Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 20)
С этой верой в успех мы шаг за шагом, километр за километром преодолевали путь, казавшийся нам бесконечным. Мы до полного изнеможения шли по однообразным полям и молчали, чтобы не запыхаться и держать дыхание. А потом Сеттимио произнес фразу, которую я никогда не забуду.
Мы остановились на дневной привал, чтобы дождаться темноты и идти дальше. Сеттимио расправил свои карты, окинул взглядом окрестность и сказал:
– Через несколько дней будем в Австрии.
Я никак не мог понять, почему он говорит с такой уверенностью. Да мы могли оказаться где угодно! Но Сеттимио умел не ошибаться. Он был счастлив, и его улыбка выразительнее всего говорила о том, что мне было так нужно: наше путешествие подходило к концу. У меня за плечами осталась привольная жизнь в Ополе, но теперь я понимал, что поступил правильно. Я бросился навстречу из ряда вон выходящей авантюре, но зато выбрал себе идеального товарища.
Через несколько дней мы дошли до границы, и там, как и предвидел Сеттимио, обнаружили американцев. Мы сбежали из казармы в конце августа, а в Австрию вошли в первые дни октября. Путешествие получилось долгим: больше месяца. Как подумаю обо всех трудностях пути, о том, что мы вынуждены были двигаться только по ночам, о болезни Сеттимио и о тех крюках, что приходилось делать, чтобы обойти города и блокпосты, то поражаюсь, как мы ухитрились пройти огромное расстояние в такой короткий срок. Но самое удивительное – это то, что у меня не осталось никаких воспоминаний ни о городах, мимо которых мы проходили, ни о местах, где останавливались. А ведь мы прошли пешком солидный кусок Европы. Впрочем, мы ведь шли по ночам, едва различая в темноте, куда поставить ногу, так что любоваться пейзажами возможности не было. И потом, все наше внимание гасила усталость, мы не могли отвлекаться, и вся наша энергия концентрировалась на ногах, на болевших ступнях. Теперь, думая об этих днях, я помню только огромную усталость.
На границе мы показали американцам татуировки на предплечьях и начали объяснять, кто мы. Мы были грязные, вонючие, обросшие скифскими бородами, по нам ползали вши, с нас прыгали блохи. Солдаты старались держаться от нас подальше и прежде всего потребовали, чтобы мы разделись и прошли дезинфекцию. После дезинфекции они выбросили и сожгли нашу одежду и отправили нас под душ. И только выдав нам новую одежду, они выслушали нашу историю. Мы объяснили, что мы итальянские евреи, освобожденные из нацистских лагерей, и единственное, чего мы хотим, – это вернуться в Италию.
Нам сказали, что есть поезд, идущий до Бреннеро. Нормальный поезд, а не вагоны для скотины. Там можно лежать, можно спать, есть остановки. Там дают еду и питье. Всю дорогу я как приклеенный провел у окна: я впервые увидел Италию.
Медленно-медленно добрались мы до Рима, до станции Трастевере.
6
Группа десяти
На станции Трастевере нас встретила комиссия, встречавшая всех вернувшихся с войны. Мы объяснили, что приехали из Аушвица-Биркенау, и они спросили, где мы проживали до войны. Сеттимио сказал, что его семья живет в Риме, на улице Джуббонари, 30. Тот же вопрос задали и мне, и я ответил:
– На Родосе.
Они смущенно на меня уставились. Наконец один из них нашел в себе мужество признать свое невежество:
– А где в точности находится этот самый Родос?
– Как это где? В Эгейском море!
Не знаю, поняли они или нет, о чем шла речь, или им хватило приблизительной информации, но они быстро свернули разговор:
– Ну, хорошо, а где тогда твой дом?
Тут Сеттимио взял инициативу в свои руки:
– Он мой гость, а потому запишите, что он будет жить на улице Джуббонари, 30.
Они, конечно, поняли, что в Риме у меня жилья нет, и сказали, что, если мне что-нибудь будет нужно, я могу обратиться в казарму Сан-Микеле. Там мне помогут, дадут койку и еду. Я запомнил название казармы и вышел со станции вслед за Сеттимио.
Город был необычайно красив, несмотря на темноту и явные признаки военных разрушений. Сеттимио знал город как свои пять пальцев.
– Пешком мы не сможем добраться от станции до улицы Джуббонари. Это очень далеко. Надо сесть на трамвай, на кольцевую линию.
Мы сели в трамвай, который мотало из стороны в сторону, но для меня он тоже был новостью, и еще какой! Я очень устал, но старался разглядеть как можно больше всего, что проплывало за окном, хотя в темноте вряд ли можно было разглядеть все без исключения.
Но для меня, итальянца, это была первая встреча с Италией.
Меня отвлек чей-то незнакомый голос:
– Ваши билеты!
У нас не было ни лиры, как могли мы оплатить билеты? Но Сеттимио и на этот раз уладил дело: он объяснил контролеру, что мы только что прибыли в Рим и откуда мы прибыли. Контролер скорчил гримасу, словно хотел сказать: «Опять зайцы!»
– Куда вам нужно? Я скажу, когда вам выходить.
– Улица Джуббонари.
Он сказал, что это в двух шагах от моста Гарибальди. Когда мы подъехали к остановке, он предупредил:
– Выходите здесь. Ваша остановка.
Мы вмиг оказались перед домом Сеттимио. Два часа ночи. Темень – хоть глаз выколи. Сеттимио не хотел никого напугать, а может, слишком волновался – кто знает? Он обернулся ко мне и сказал:
– Уже очень поздно. Если я заявлюсь сейчас, для них это будет настоящий удар. Тут за домом есть маленькая площадь. Давай переночуем там, на скамейках, а утром вернемся.
С первыми лучами солнца мы подошли к двери дома. Сеттимио свистнул и немного подождал, чтобы ему ответили.
Полная тишина. Никто не пошевелился, даже окна не открыл.
– Странно, – сказал он.
Я промолчал.
Он свистнул еще раз, погромче. Снова тишина. Сеттимио начал нервничать и волноваться.
– Это мой всегдашний свист. Они знают, что это я. Почему же не открывают?
На этот раз он очень огорчился, но нашел в себе силы свистнуть в третий раз, еще громче.
И тут распахнулись все окна на улице Джуббонари. Со стуком открывались ставни, и целый хор голосов уже кричал:
– Сеттимио!
Они наконец-то узнали знакомый свист, и вся улица пришла в движение. Из дверей выскакивали родственники, друзья, знакомые… Я был просто в потрясении.
Маленькая толпа буквально внесла нас в дом Сеттимио. Нас сразу накормили, дали нам чистую одежду.
Воздух в доме наполнился праздником, все улыбались, обнимались. Все шло гладко, пока Сеттимио не огляделся по сторонам, словно ища кого-то, и не обернулся к матери:
– А папа? Где папа?
Лица у всех омрачились. Никому не хватало мужества ответить. Не помню, кто из них прервал молчание, но они рассказали, что отца Сеттимио схватили во время облавы, а потом убили в Адреатинских пещерах[13]. Мы поначалу не поняли, о чем идет речь, но потом выяснилось, что год назад в Адреатинских пещерах была проведена жестокая карательная акция.
Семья Сеттимио за эту войну прошла целый ряд жестоких испытаний: его самого арестовали и отправили в Аушвиц, отец был убит выстрелом в затылок, а старшая сестра после несчастий с отцом и братом перестала есть и умерла от анорексии через месяц после нашего приезда.
И воздух праздника быстро улетучился из дома Лиментани.
Я понял ситуацию и почувствовал себя здесь лишним.
Еще какое-то время оставался у них, но это были очень печальные дни. В доме началось бесконечное движение родственников депортированных, которые каждый день приходили узнать какую-нибудь информацию об обстановке, о лагерях. В еврейском гетто из каждой семьи хотя бы один человек пострадал во время облав и был отправлен в лагерь или убит. И люди приходили в надежде услышать хорошие известия. «Ты не видел, случайно, моего сына? О моем отце ничего не слышал? А брата моего ты помнишь?»
Помню, что приходил и дядя Пьеро Террачина. Сеттимио с ним знаком не был, и тогда я вышел вперед и отвел его в сторонку. Я рассказал ему, что Пьеро держался молодцом и я видел его в последний раз, когда он уезжал из Аушвица в русский военный госпиталь. Никаких новых сведений о нем у меня не было, но его дядя обрадовался уже самому известию о том, что он жив. Если не считать этих моментов, атмосфера в доме была невыносимая. Семья впала в полный раздрай, да и я почувствовал настоятельную потребность сосредоточиться и привести мысли в порядок. Я сказал Сеттимио:
– Поеду-ка я в Сан-Микеле. Там у меня будет койка и еда. А здесь я, похоже, лишний.
– Только смотри не исчезай.
– Не волнуйся. Мы еще увидимся. Я знаю, где тебя найти.
Но потом как-то так случилось, что мы потеряли друг друга из виду.
Я снова встретился с ним через много лет, в 1958 году. В это время мы с Зельмой находились в Бельгийском Конго с моим дядей Рубеном, его женой и тремя детьми. Я очень много рассказывал им о Сеттимио, о траншеях, о казарме в Ополе, о том, как мы пешком ушли к австрийской границе. Причем рассказывал увлеченно, с подробностями, пока они не перестали мне верить. Так всегда случается: чем больше деталей включаешь в рассказ, тем меньше тебе верят. И стоило мне упомянуть Сеттимио, как меня тут же поднимали на смех. Надо мной подтрунивали, словно я его выдумал и он был фигурой воображаемой.
В тот год мы с Зельмой и мои дядя и тетушка решили поехать отдыхать в Италию, в Остию. И однажды дядя Рубен сказал мне: «Давай съездим в Рим, мне надо посмотреть подарки для детей». Он хотел найти «шаддай», маленькие металлические пластинки, где выгравировано слово, от которого произошли все наши имена и которое по-еврейски означает «Всемогущий». Я ответил ему, что если отправиться в гетто, в район синагоги, то там наверняка можно будет что-нибудь найти. Я помнил, что много ювелирных лавочек расположено рядом с улицей Джуббонари. Мы вошли в одну из таких лавочек, и, пока мои дядюшка с тетушкой и Зельма ворошили сувениры, мне стало любопытно, живет ли еще здесь Сеттимио. И я спросил у хозяйки лавочки, крепкой, стройной женщины, не знает ли она случайно Сеттимио Лиментани. Много лет назад он жил на этой улице. Она немного подумала, но, судя по всему, это имя ей ни о чем не говорило.