Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 22)
Работы было мало, и, чтобы хватило на хлеб, надо было изрядно попотеть. У меня всегда была возможность попросить помощи в Доме ветеранов, но я был слишком стеснительным, чтобы выпрашивать, как милостыню, тарелку горячего супа. Я предпочитал работать и самостоятельно зарабатывать себе на пропитание.
Я учился то одному ремеслу, то другому, отчасти потому, что каменщики в то время не были востребованы. Какое-то время я работал у Самуэля Танго, еврея с Родоса, который торговал шубами. Его так прозвали, потому что, еще живя на острове, он преподавал бальные танцы. Самые удачливые из его семьи эмигрировали в Бельгийское Конго, а те, кто остался, кончили свою жизнь в Биркенау. Танго же уехал в Париж и там, вместе с еще одним евреем, сделал себе имя как скорняк. Сразу после войны они оба приехали в Италию по делам на «ланче», нагруженной шубами, и привезли с собой в Рим пару манекенщиц. У него была квартира в Монтеверде, но там жила его сестра, единственная из всей семьи выжившая после Биркенау. И Танго вместе с компаньоном и двумя девушками поселился в гостинице.
«Ланчу» же, груженную шубами, поставили в гараж при квартире в Монтеверде.
С Танго меня свела мадам Виктория. Она связалась с ним и сказала, что я ищу работу и мог бы быть ему полезен. Я взял у нее адрес Танго и на следующее утро явился к нему. Он вышел мне навстречу и велел помыть машину.
– Только будь внимателен и не замочи шубы! – сказал он мне.
Я аккуратно вымыл машину, а часов в десять появился Танго вместе со своим компаньоном и двумя девушками. Мы все сели в автомобиль и поехали в центр города. Каждый день мы ехали в какой-нибудь фешенебельный отель и демонстрировали шубы. Я выгружал товар и переносил его в небольшой зал, где модели потом готовились к предстоящему дефиле перед богатыми дамами и их ленивыми мужьями, которых гораздо больше интересовали сами модели, чем то, во что они были одеты.
А я тем временем оставался в «ланче» и стерег, чтобы кто чего не украл. Короче, я представлял собой нечто среднее между разнорабочим и сторожем.
В три часа пополудни они возвращались в машину и ехали обедать в какой-нибудь ресторан. Я дожидался в машине, однако они всегда присылали ко мне официанта, чтобы я заказал, что хочу. Я уже очень давно не ел так вкусно. Благодаря Танго я научился ценить особенности римской кухни. Через три месяца он распростился со мной и уехал обратно в Париж.
Эта работа была самой легкой и приятной из всех, какими я занимался в то время. Обычно заработок давался труднее, и дотянуть до конца месяца было делом нелегким.
Единственное, что давало мне утешение и уверенность, была новая семья, созданная в Остии вместе с другими девятью друзьями родом с Родоса.
Уже само участие в этой группе десяти вернуло меня к жизни, я словно заново переживал свои дни на Родосе, и не только в воспоминаниях, а в реальной жизни. Мы действительно были семьей и чувствовали себя братьями. Мы постоянно находились в поисках работы и по очереди друг другу помогали. Если кому-то повезло и он хорошо заработал, то делил эту сумму на всех. Когда наставало время ехать к мадам Виктории за письмами, мы скидывались и отправляли за ними кого-нибудь одного, чтобы сэкономить на железнодорожных билетах. Всем вместе ехать в Рим было дорого. Все вместе мы ехали, только когда надо было получить в банке нашу пожизненную пенсию в три тысячи лир.
Не бог весть какие деньги, но зато у нас была возможность побродить вместе по улицам столицы. Это были особые моменты, простые, но полные веселья дни. Получив свои субсидии, мы шли на улицу Биссолати. Там было окошко, в котором, в зависимости от дня недели, распределяли либо одежду, либо какие-нибудь продукты. Одежда нас особо не интересовала. Наш гардероб составляли носки, трусы, кальсоны, две рубашки, толстый свитер, брюки и пара башмаков. У нас не было нужды тепло одеваться, и я не помню, чтобы когда-нибудь в холод носил куртку, чтобы согреться. В Остии это очень всех удивляло.
– Неужели тебе не холодно? – спрашивали меня.
После тех холодов, что мы с ребятами выдержали в Аушвице, наша кожа задубела и не требовала лишней одежды.
А вот пакет с едой был куда привлекательнее. До отвала мы, конечно, не наедались, но на несколько дней хватало. В пакете было печенье, галеты и еще всякая мелочь, которую можно съесть сразу. В пакет для взрослых клали еще сигареты, а для нас, мальчишек, – шоколад. Немного, но лучше, чем ничего.
Если же нам выдавали пакеты с одеждой, мы сразу же относили их на Кампо деи Фьори. Там обитала женщина, которая занималась скупкой и перепродажей ношеных вещей. Мы отдавали десять наших пакетов Джузеппе Конé, который торговался лучше всех, и он пытался продать все одним махом этой женщине, а она норовила сбросить цену. Смотреть, как они торгуются, было сплошное удовольствие, как в театре. Джузеппе нараспев расхваливал эти жалкие тряпки, словно они были последним писком высокой моды, а женщина мотала головой и грозила ему пальцем. И все это – на фоне фейерверка всяких прибауток на смеси итальянского, римского диалекта и словечек из нашего языка ладино. Однажды Джузеппе уже почти выиграл торг. Дама хотела дать ему тысячу лир, а он хотел выторговать тысячу пятьсот. В пылу торгового поединка Джузеппе решил ввернуть одно из наших словечек на ладино:
– Ну, синьора, давайте остановимся на полутора тысячах и
Дама вытаращила глаза и рявкнула:
– Иди трахай свою девчонку!
Со смеху мы чуть не обделались.
Не помню, договорились мы в результате или нет, но обычно все, что удавалось выторговать, мы делили поровну на десятерых. С этими деньгами самые старшие из нас шли в бордель возле площади Испании. А нас с Альбертико туда не пускали, потому что нам еще и семнадцати не исполнилось.
В то время за вход в бордель брали пятьдесят одну лиру. Мы, малолетки, терпеливо дожидались старших, а потом все вместе шли на станцию «Ворота Сан-Паоло», садились на поезд и ехали домой.
В Остии проснулась моя сексуальность, я стал заглядываться на девушек и впервые познал, что такое любовь. У меня было несколько незначительных историй, и теперь я не помню даже имен этих девушек. Но все изменилось, когда я познакомился с Джулианой. В нее я влюбился. Она стала моей возлюбленной почти на полгода, и именно с ней пробудились во мне первые чувства. Мы с ней были детьми своей эпохи и получили очень строгое воспитание. Но мы вошли в тот возраст, когда любопытство – дело естественное, хотя наша сексуальность ограничивалась несколькими поцелуями, не более того. Мои друзья это знали и не упускали случая подначить меня. Они твердили, что до восемнадцати лет мне осталось всего ничего, что я уже мужчина и должен понять, что такое идти с женщиной до конца. Они настаивали и так старались затащить меня в бордель, что я наконец сдался и подумал: «Все равно меня не пустят». Мы явились в дом терпимости, причем мои друзья волновались гораздо больше, чем я. А я был уверен, что, увидев мои документы, мне укажут на дверь, а потому не стал тратить время на пустяки и даже не попытался вообразить, что из этого получится. Хозяйка заведения, сидевшая у входа, посмотрела на мои документы, увидела, что я несовершеннолетний, и завернула меня. Но мои чокнутые друзья принялись ее уговаривать:
– Ну, синьора, ну будьте так добры… Разве вы не видите, что он уже настоящий мужчина? Ему совсем немножко не хватает до восемнадцати, это почти соответствует правилам!
Я был уже готов удрать, но они настолько заморочили голову хозяйке своими прибаутками, что она впустила меня, чтобы только они отстали.
И я вошел вместе с Джузеппе и еще одним членом «группы» в зал, то есть в комнату, где клиенты осматривали девушек, чтобы выбрать, с кем пойти в постель. Все девушки были полуобнажены, и их тела просвечивали сквозь покрывала. Однако чувства мои были далеки от сексуального возбуждения. Я очень смутился, а друзья из-за спины подбадривали меня, давали советы, какую девушку выбрать и почему. Я ведь был просто мальчишкой, а все эти женщины казались мне очень опытными.
– Ну что, выбрал?
– Ладно, подождите немножко…
Я уже совсем охладел к этой затее, как вдруг в зал вошла девушка, которая мне понравилась. Она была младше остальных, и мне показалось, что выбрать ее было бы более естественно. Когда мы поднялись в комнату, она заговорила со мной, да так грубо и вульгарно, что ничего, кроме отвращения, я не испытал. В ней не было ни капли обаяния и соблазнительности, она просто хотела быстро сделать свое дело. Потом она разделась и приняла такую убогую позу, что я плюнул на все и вернулся в зал. Ребята умирали от любопытства и налетели на меня с вопросами:
– Ну что? Как все прошло?
– Плохо, – сухо отрезал я. – Лучше бы эти пятьдесят с довеском лир я потратил на булочку.
Опыт оказался очень неудачным. Мало того, во мне зародилось сомнение, которое стало меня мучить.
На обратном пути я только об этом и думал. «А что, если я больной?» Мне стало страшно.
В Остию я вернулся в тревоге. Я должен был понять, что же пошло не так. Встретившись с Джулианой, я решил пойти немного дальше обычного, чтобы выяснить, все ли у меня в порядке. Я очень нервничал, но едва прижал ее к себе, сразу понял, что абсолютно здоров.