Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 21)

То ли она мало подумала, то ли не придала большого значения моему вопросу, но только едва мы вышли из магазина, как она выбежала вслед за нами с криком:

– Лиментани Сеттимио, улица Джуббонари, тридцать!

– Совершенно верно, это он! – обрадовался я.

– Он мой родственник! И по-прежнему живет в старом доме, а работает сейчас в магазине тканей. Если пойдете туда сразу, наверняка его найдете!

Я ее поблагодарил и бросил на Зельму и дядю с теткой многозначительный взгляд: дескать, сейчас я вам его покажу и никакой он не воображаемый! Через секунду мы уже стояли перед витриной магазина.

Длинное темноватое помещение было завешено тканями. За прилавком стояли трое продавцов. Я обернулся к Зельме и шепнул:

– Он – тот, что в середине. Я уверен на сто процентов.

Мы все вчетвером вошли в магазин, и продавцы, конечно, приняли нас за покупателей. Я встал прямо напротив Сеттимио.

– Не узнаешь? – спросил я.

Я не успел выговорить вопрос, как он бросился мне в объятия:

– Сами!

Мы обнимались, целовались, плача и смеясь как сумасшедшие.

Наконец он выпустил меня из объятий, обернулся к двум своим товарищам и сказал мне:

– Сами, пожалуйста, расскажи этим двоим, что нам с тобой довелось пережить! Каждый раз, когда я рассказываю, мне никто не верит!

Я расхохотался и, указывая на Зельму и своих родственников, ответил:

– Я пришел на эту улицу по той же причине! Объясни этим троим, что я ничего не выдумал!

Сан-Микеле – так называлась казарма.

В ответ на гостеприимство я должен был соблюдать правила, установленные для военных. Казарма есть казарма. Но я не жаловался. У меня были койка, ежедневное довольствие и хорошее медицинское наблюдение. В Сан-Микеле я узнал, что Родос стал греческим, и теперь я не могу туда вернуться и жить там, если хочу сохранить итальянское гражданство. И там же я впервые встретился с врачами, которые обратили внимание не только на физическое, но и на ментальное мое состояние. Я прошел через ад и вышел оттуда живым, но какие-то следы этого ада, несомненно, должны были остаться в психике. Я прошел несколько тестов, и врачи пришли к выводу, что мне необходима психологическая помощь. Меня направили в Остию, в Дом ветеранов, и сказали, что я останусь там на месяц. Место было красивое, рядом с морем, недалеко от пристани. В основном там проходили лечение раненые военные. Целительный воздух, отдых и помощь психологов должны были помочь нам прийти в себя.

Здесь мне было хорошо. Я правильно питался, находился под постоянным наблюдением врачей, но главное – здесь было море. Конечно, не такое, как на Родосе, и к нему еще предстояло привыкнуть.

По окончании первого срока лечения врачи решили продлить его еще на месяц. Но потом подошло время прощаться. Директор Дома ветеранов вызвал меня для беседы и сказал, что сделал все возможное, чтобы оставить меня и дальше. Хотя я и насмотрелся на такие вещи, которые он и представить себе не мог, я все же оставался пятнадцатилетним подростком. Мне нужна была помощь. Он сказал, что вынужден выписать меня, потому что мое место должны занять другие. И он сам, и повариха приняли мою судьбу близко к сердцу и заверили меня, что я могу вернуться в любой момент и для меня всегда найдется дружеская поддержка и тарелка с едой.

Я поблагодарил его и ответил, что единственное, в чем я сейчас действительно нуждаюсь, – это работа. Директор сразу же взялся за поиски, довольно быстро узнал, что для реконструкции старой казармы нужны рабочие, и рекомендовал меня как каменщика. Теперь я мог заработать себе на кусок хлеба.

С 1945 по 1947 год я оставался в Остии. Я сменил множество работ и жил более чем скромно. Но нехватка денег меня мало беспокоила. Была проблема куда более серьезная: одиночество. У меня никого не осталось.

В Риме я слышал разговоры о квартире в доме № 5 по улице Кондотти, где находился пункт поддержки моих соотечественников. Там некая синьора приютила нескольких из ста двадцати девушек с Родоса, выживших в лагерях смерти. Она сама была из родосских евреев, ей было около пятидесяти, и она велела называть себя мадам Виктория. К моменту депортации она уже переехала в Рим, где вышла замуж за итальянца, который был, разумеется, католиком. Все это, вместе взятое, спасло ее и от депортации с Родоса, и от ареста в Риме.

Узнав о неприкаянных родосских девчонках, она сказала себе, что должна им помочь. Может быть, она чувствовала себя виноватой, что ей так повезло и она избежала ужасов лагерей и продолжала жить в покое и достатке.

Мадам Виктория решила, что такое везение она обязана с кем-то разделить, и поэтому открыла двери своей великолепной квартиры на улице Кондотти для всех девушек, выживших после лагерей смерти и приехавших в Рим. По возможности она находила для них нетрудную работу, чтобы они могли адаптироваться.

Это место показалось мне настоящей территорией мечты, и я туда отправился. Мадам Виктория приняла меня очень любезно, но объяснила, что ее дом предназначен только для девушек. Времена настали другие, и я понял, что мадам Виктория не хотела, чтобы в доме одновременно жили и девушки, и юноши в полном расцвете сил: в этом случае ее жизнь превратилась бы в кошмар. Однако я могу указать ее адрес, как это делают многие родосские юноши, и на этот адрес мне будет приходить почта. Мадам отложит ее в особое место, и я всегда смогу за ней прийти. Кроме этой небольшой любезности, мадам Виктория всегда спрашивала у юношей, есть ли у них где-нибудь родня. Если ответ был положительный, она лично связывалась с родней и просила помощи либо у них, либо у той еврейской общины, к которой они принадлежали. В то время, именно благодаря неравнодушию таких людей, как мадам Виктория, стала укрепляться сеть международной поддержки, которая позволила многим выжившим встать на ноги с помощью многочисленных еврейских общин, разбросанных по миру. В дом № 5 по улице Кондотти прибывали и деньги из американских общин, которые мадам Виктория распределяла среди нас. Она была очень добра, и всякий раз, когда приходили либо письма, либо была возможность получить немного денег, предупреждала нас по телефону.

Явиться в дом № 5 по улице Кондотти было поводом встретиться с девушками, а главное – завести новые знакомства. Именно там я и встретил Пеппо Хассона. Ему было около тридцати, и работал он бухгалтером. Именно он и подал мысль, что мы, родосцы, должны лично разослать в различные еврейские общины наше групповое фото с перечислением имен наших родственников-эмигрантов. У каждого из нас имелся хотя бы один родственник в каком-нибудь уголке земного шара. Мы знали, в какой стране они живут, часто знали, в каком городе, в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке или в Сиэтле, но адресов чаще всего не знали. У меня самого сохранились смутные воспоминания о словах мамы, когда она мне, совсем еще маленькому, рассказывала о своих братьях-эмигрантах, которых я даже ни разу не видел. Я с трудом вспомнил их имена и названия городов, куда они уехали, но, конечно, не знал номеров их телефонов и понятия не имел, живы ли они. Связаться с еврейской общиной, к которой они принадлежали, было самым надежным способом получить какие-то известия и в памяти связать с давними событиями конкретные имена и координаты.

Идея Пеппо оказалась в моем случае эффективной. Благодаря ей я нашел родственников с материнской стороны в Штатах и в Конго. Две мои тетки, Мария и Виттория, обитали в Сиэтле, а их брат Ниссим – в Лос-Анджелесе. Самый младший из моих дядей, Рубен, эмигрировал в Конго. И все приглашали меня к себе. Я снова стал частью большой семьи и почувствовал инстинктивную привязанность к этим людям, которые даже ни разу меня не видели.

Благодаря постоянному оживленному движению моих соотечественников в квартире мадам Виктории я познакомился с другими ребятами, с которыми у нас сложилось настоящее братство. Нас было десять человек родосцев, прошедших через похожие беды. Кроме меня и Пеппо, в группу вошли мой ровесник Альбертино Леви; Джакомино Хассон, которого я знал еще со времен жизни на Родосе; Виктор Хассон, самый живой и непокорный из нас; Элиезер Сурмани, старше меня на три года; два брата Кордоваль, Пеппо и Джозеф; Джузеппе Конé, один из лучших силачей Родоса, который потерял жену и двоих сыновей в газовых камерах; и наконец – Нер Альхадеф, у которого была двойная фамилия, что на Родосе означало богатство, но в Риме он выкручивался, как и все остальные.

В то время Остия была маленьким городком с небольшим населением и всего несколькими магазинами, торговавшими всем понемногу. Зато там все друг друга знали, и когда мы входили в бар, к парикмахеру или к мяснику, с нами все здоровались и перекидывались парой слов. Нас никогда не называли «евреями», а всегда «испанцами», потому что между собой мы разговаривали на ладино. Нас все любили и уважали. Конечно, иногда мы говорили на «испанском», но все знали, что мы итальянцы и гордимся этим. Когда нас спрашивали, какую национальность мы выбрали бы, итальянцев или греков, никто из нас, выживших, не колебался ни секунды: мы чувствовали себя итальянцами, и нас депортировали как итальянских евреев, а не как греческих.

Я поселился в маленькой комнатке, которую делил еще с одним постояльцем. Мы снимали комнату с полным пансионом у семьи, которая обитала на проспекте Реджина Мария Пия, тоже снимая жилье. Муж работал на железной дороге, а жена занималась домом, двумя маленькими детьми и постояльцами. В нашей комнате было ровно столько места, сколько нужно, чтобы поместились две кровати и шкаф. За небольшую плату хозяйка стирала и гладила нашу одежду. Она знала, что мы прошли через лагерь смерти, и высоко ценила наши старания всегда рассчитываться вовремя.