Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 17)
С этого момента, благодаря этим простым и в то же время необыкновенным людям, я мог принимать участие во всех необходимых обрядах как полноценный еврей.
Время шло, и холод хватал нас ледяными зубами. К тому же, словно этого было мало, я стал замечать, что немцы день ото дня становятся все злее, просто сатанеют. Они чувствовали, что русские уже на подходе, и, прекрасно понимая, что отразить их наступление не удастся, делались все свирепее и свирепее.
Они убивали по всякому поводу и без повода. И чем дальше, тем ситуация становилась хуже. На работах они расстреливали всех, кто проявлял хоть малейшие признаки усталости. Эту жуть вычеркнуть из памяти невозможно. Многие несчастные, выкладываясь на работах, все равно получали пулю в затылок на глазах у всех. Они ни в чем не были виноваты, эти молодые ребята, а их хладнокровно, в упор или в спину, расстреливали просто так, без предупреждения. А мы в ужасе смотрели на все это и ничего не могли сделать, ничего…
И мои глаза тоже все это видели.
5
Возвращение к жизни
Я начал замечать, что русские подходят к лагерю, дней за пятнадцать до освобождения. Пушечные выстрелы слышались все громче. Мы старались избегать разговоров об этом, чтобы не питать обманчивых надежд.
В эти дни мне не повезло: меня снова назначили на работы далеко от барака. Мне надлежало вместе еще с десятью парнями чуть постарше отправиться в лагерный госпиталь в лагерь F.
На душе у меня было спокойно. За месяцы, проведенные в Биркенау, я научился мириться с неизбежным и понимал, что жизнь моя может оборваться в любой момент и я уйду в никуда, как ушел мой отец.
Барак-амбулатория, куда нас привели, был длинный и узкий, гораздо уже барака в лагере D, и каждому из нас досталась кровать. Туалет располагался в том же бараке, в глубине коридора.
Мы не знали, для чего это нужно, но немцы начали брать у нас кровь: шприц утром и шприц вечером. Было ясно, что кровь им нужна, даже кровь евреев. А чтобы мы могли восстановиться после заборов крови, нас лучше кормили и даже давали апельсиновый напиток, но этого было недостаточно. Силы покинули меня; чтобы дойти до туалета, мне надо было прибегать к чьей-то помощи, потому что я не стоял на ногах и постоянно шатался и падал. В бараке я все время лежал, у меня сильно кружилась голова. В общем, нас снова убивали, только другим способом.
Измученный, в почти бессознательном состоянии, я стал живым скелетом, который не держался на ногах. Как я все это выдержал, до сих пор не могу объяснить.
Слава богу, кровь у нас брали всего несколько дней, потому что к лагерю подходили русские. Потом кровь внезапно брать перестали и, спустя два дня, вывели из барака. Было 17 января.
В тот вечер в Биркенау из узников сформировали длинную колонну. Я увидел ее перед собой поздно ночью, и мне велели в нее встроиться вместе с другими заключенными. Сосчитать, сколько нас, было невозможно, наверняка несколько тысяч. Наш маршрут лежал к Аушвицу.
Помню, что снега нападало сантиметров тридцать.
Мы шли ночью, кроме полосатых пижам, на нас ничего не было.
Шла длинная колонна скелетов.
Мы брели по тридцатисантиметровому снегу в сабо, изношенных за долгие месяцы тяжелой работы. И справа, и слева от нас шли охранники с овчарками, а хвост колонны был под прицелом десяти автоматчиков. Десять автоматов моментально расчищали пространство от тех, кто оказывался в хвосте. Узника, не державшего темпа, неизбежно оттесняли назад, и он получал в спину автоматную очередь.
Немцы называли это маршем смерти. Останавливаться было нельзя ни в коем случае.
В ту ночь я собрал все оставшиеся силы и шел до конца. Но я не выдержал. Пройдя километра два или чуть больше, я сдался. Ноги перестали меня держать, и я упал. Несколько раз я пытался встать, но безрезультатно.
Я лежал на земле, обхватив голову руками, и дожидался
А потом произошло нечто такое, чему до сих пор у меня нет объяснения. Двое заключенных в полосатых пижамах, чуть старше и, вероятно, сильнее меня, сделали одну необъяснимую вещь, которая, однако, спасла мне жизнь.
В такие моменты каждый из нас обычно думал о себе. И злоба или эгоизм здесь были ни при чем: ближнему не помогали не потому, что не хотели, а потому, что на это просто не было сил. Но эти двое прекрасных незнакомцев – я вообще в первый раз их видел – нагнулись, взяли меня под мышки и тащили последние несколько метров до Аушвица.
Я был уже почти без сознания и не понимал, что происходит. Не только тело, но и мозг перестал меня слушаться. Последней сознательной мыслью было покориться, сдаться на милость смерти, а последним воспоминанием было ощущение, что меня перестали тащить.
Когда я пришел в себя, вокруг никого не было.
Сколько времени я пролежал без сознания, я не помнил. Но очнулся я на горе окоченевших трупов и сразу огляделся по сторонам: ни заключенных, ни немцев, ни овчарок, ни надзирателя. Все куда-то подевались.
Там, куда меня притащили два ангела-спасителя, вообще ничего не было, только окоченевшие трупы со всех сторон. И тогда я понял, что оставаться здесь нельзя, иначе я тоже превращусь в такой же окоченевший труп.
В сотне метров впереди я заметил какие-то кирпичные постройки. Как бы там ни было, а до Аушвица я все-таки добрался.
Тогда я пополз к этим постройкам на четвереньках, ища место, куда бы спрятаться. Еще раз я потерял сознание уже на какой-то подстилке.
Это был последний случай, когда смерть пыталась утащить меня совсем молодым. Я должен был получить «удар милосердия», еще когда упал на четвереньки на полпути от Биркенау до Аушвица. За эти три километра лишились жизни человек сто, и я должен был остаться среди них. Но что-то подтолкнуло тех двоих незнакомцев наклониться, вытащить меня из снега и дотащить до самого лагеря, тем самым спасая мне жизнь. Почему они это сделали? Я долго задавал себе этот вопрос. И если нынче я жив и рассказываю вам свою историю, то этим я обязан им, неизвестным ангелам-хранителям.
В те дни атмосфера в Аушвице была какая-то ирреальная. Немцы бросили нас одних, но мы были слишком обессилены и напуганы, чтобы выходить из лагеря.
Целыми днями я лежал на топчане и так провел весь ледяной январь. Но если не хотел умереть, а дело шло к тому, надо было хоть что-то отправлять в желудок. Я время от времени выходил из барака и набирал немного снега и немного сухой травы. Поблизости больше ничего не было, а идти на поиски еды не было сил. Те, у кого силы еще оставались, обследовали лагерь и набрели на брошенный магазин, где закупались нацисты. Выбив дверь, они увидели там все необходимое: консервы, мясо отличного качества. Не успела эта новость облететь лагерь, как все ринулись в магазин, чтобы хоть чем-то разжиться из этих сокровищ. Я дотащился до этого клада, но вовремя не успел, и мне досталась только бутылка французского вина и кило кускового сахара. Прижав свои сокровища к груди, я на четвереньках кое-как дополз до барака.
Как бы там ни было, а благодаря отдыху и тому немногому, что мне досталось в магазине, я начал чувствовать себя лучше. Сахар прибавлял мне сил, да и есть его было легко. Я настолько ослаб, что даже жевать мне было трудно. Вина я до этого никогда не пил, и после нескольких глотков сразу покрылся фурункулами, но на них мне было наплевать: я чувствовал, как ко мне возвращаются силы. Мне не терпелось встать на ноги, пройтись по лагерю и выяснить, что же все-таки происходит, но я был еще слишком слаб.
Из внешнего мира не поступало никаких вестей. Единственное, что не вызывало сомнений, так это то, что русские уже у дверей. Этого нам хотелось больше всего на свете. Надо было продержаться до их прихода.
В последние дни мы убедились, что обнаружение магазина с продовольствием принесло больше вреда, чем пользы.
Многие мучились от дизентерии, как бедняга грек, что жил в моем блоке. Он всю ночь кричал по-испански «Мамочка, мамочка!» и корчился от спазмов. Боли у него были ужасные, и я старался ему как-то помочь, но у меня ничего не было. Он прокричал всю ночь, а утром умер в ужасных страданиях. Слава богу, что у меня не оказалось сил прийти в проклятый магазин вовремя и мне мало что досталось.
В тот же самый день, на закате, в лагерь вошли русские.
Было утро 27 января 1945 года, шел снег. Кто-то в блоке начал говорить, что русские пришли. А потом мы их наконец увидели в лицо. Я в это время смотрел в окно.
Мимо окна ехала деревянная телега, запряженная двумя лошадьми, которыми управлял русский с автоматом. За его спиной в телеге лежала на соломе женщина, видимо, тоже из военных. На обоих были меховые шапки.
Приехав в Аушвиц, они глазам своим не поверили. Видимо, было трудно осознать, что за картина им открылась. Вокруг лежали трупы людей, истощенных до состояния скелетов. Русские смотрели и ничего не понимали.
Если бы они прибыли хоть на неделю позже, вряд ли я бы выдержал: я полностью соответствовал определению «кожа да кости». То, что я еще был способен дышать, я сам воспринимал как чудо.
Увидев меня, они сразу же увезли меня в госпиталь, который развернули в нескольких бараках. Нас там было не очень много, и у каждого – своя отдельная кровать. Большинство из нас умерли через несколько дней.