Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 13)

Вернувшись с работ около шести вечера, во время карантина мы получали килограмм хлеба на восьмерых. Дележка хлеба представляла собой ритуал с четкими правилами. Надзиратель разрезал круглый хлеб пополам и отдавал группе из восьми заключенных, а те в свою очередь делили половинки на четыре равные части. Получалось плюс-минус двести пятьдесят граммов на человека. Иногда, правда очень редко, к хлебу давали еще крошечный кусочек маргарина. Затем каждый получал миску того, что называлось супом, а на деле было просто грязной водой, в которой, если повезет, плавал кусочек репы или еще чего-нибудь. Когда мне везло, я засыпал довольный: в условиях величайшей скудости это уже было что-то. Такой жалкой пищи должно было хватать на весь день, ибо кормили нас всего один раз. По утрам у нас не было ни еды, ни воды.

Вскоре я начал замечать, что во время работы мне не хватает сил, и тогда по вечерам стал довольствоваться только похлебкой, а хлеб откладывал на завтра. Я заворачивал свой рацион в тряпочку, а на другой день, когда в животе начинало урчать от голода, в ужасе, что меня застукают, съедал его во время работы. Потом, уже зимой, отламывая кусочек хлеба, я заедал его комочком снега. Разбухнув от растаявшего во рту снега, кусочек хлеба становился больше, и можно было обмануть желудок, чтобы он подольше молчал. То была не бог весть какая находка, и хватило ее ненадолго: с телом нельзя так обращаться, кусочек хлеба – он и есть кусочек хлеба. Но в лагере это был единственный способ заглушить судороги голода.

К тому же хранить хлеб до следующего утра было рискованно. Я помню, как в первый раз, спрятав его вечером, утром не нашел. Вина в том целиком лежала на мне: я был еще зеленым новичком и не учел, что спали мы по восемь человек и сосед всегда мог стащить у меня мою заначку. Причем бедняга сделал это явно не по злобе, а с отчаяния. Чтобы выжить, приходилось так поступать. Многие становились воришками, таскали еду и одежду при каждом удобном случае.

Я на вора не обиделся, у меня и рассердиться на него не получилось: ведь я пока был здоровым мальчишкой и в лагере находился всего несколько дней, а тот, бедолага, жил в этом аду гораздо дольше. Из этой истории я извлек ценный урок: надо быть всегда начеку. Даже если меня здесь окружали евреи, мы были не в Джудрии. Доверять кому-либо в Биркенау было риском, который я себе позволить не мог. Но в то же время я ни разу ничего не стащил в лагере, ведь папа учил меня, что воровать скверно. Но, должен признать, воровать я все-таки научился, в основном таскать, что плохо лежит, у немцев. Я начал рисковать жизнью ради еды, и чаще всего по ночам таскал с кухни картофельные очистки.

Немцы часто посылали одного из нас на кухню чистить картошку. Только в этом случае за нами наблюдал солдат, а не наш барачный надзиратель. Немцы прекрасно знали, что в том, что касается еды, капо доверять нельзя: было ясно, что он обязательно что-нибудь «сорганизует», а картошка предназначалась солдатам, а не заключенным. С этой едой были шутки плохи. Не дай бог положить кусочек в рот, когда ее чистишь! Стража побьет, а то и сделает что похуже…

Когда мне представился случай чистить картошку, мне приказали в конце дня выкинуть очистки в бак, стоявший за кухней. Для меня это было все равно что плюнуть в сокровище. Этими очистками я мог бы накормить весь барак, но нечего было и думать «сорганизовать» это на глазах у немцев. Я поднял крышку бака и выбросил туда все очистки.

Вернувшись в барак, я уже больше ни о чем не мог думать: бак, полный очисток, стоял у меня перед глазами. При мысли о том, что я выкинул это благо Господне, мне становилось плохо. Голод стал настоящим наваждением, и я понял, что выбора у меня нет: я должен попробовать добыть это благо. Риск был огромен: со сторожевых вышек немцы следили за каждым нашим движением, но решение было принято. Я взял свою миску и вышел из барака.

Сначала я тихо и очень осторожно скользнул вдоль бараков и спрятался за углом одного из них. Отсюда я видел бак с очистками, он стоял всего в нескольких метрах за стеной кухни, но там не было ни одной стенки, за которой можно спрятаться, и последние метры надо было проходить через открытое пространство.

Я глубоко вдохнул и рванул к баку, с риском, что сейчас по мне пройдутся очередью из пулемета. Быстро открыв крышку, я запустил руку в очистки, до отказа набил ими миску и побежал обратно. Сердце отчаянно билось, но главное было сделано. Я крепко держал в руках миску с очистками, словно это было драгоценное сокровище, и первое, что я сделал, это ринулся в умывалку, чтобы отмыть добычу от земли. Потом вернулся в общую спальню. Все спали, и я поставил миску с очистками на печурку, чтобы их сварить. У нас не было ни ложек, ни вилок, а потому я мешал свою стряпню деревянной палочкой, пока она не превратилась в пюре цвета кофе. В глазах изголодавшегося мальчишки это варево было несказанным лакомством, и я его слопал с удовольствием, которое не могу описать. Блюдо было что надо!

Эти вылазки я проделывал несколько раз, пока не понял, что не всегда мне будет везти, а риск слишком велик. Если меня засекут, я получу двадцать пять ударов кнутом, а то и пятьдесят. Причем бить будут до крови и при всех: такие экзекуции обычно проходили у въезда в лагерь и на них сгоняли всех заключенных. Все обязаны были присутствовать при карательной процедуре и смотреть, дабы неповадно было.

Но когда я поглощал мое пюре, порка была последним, о чем я думал. Тогда я был самым счастливым парнем в мире.

Жизнь наша, и без того полная лишений, становилась все невыносимей: те жалкие крохи пищи, что мы получали, конечно же, не могли восстановить силы.

Каждый день мы работали по двенадцать часов, и горе тому, кто опоздает. Страх наказаний, ужас перед крематорием, постоянные мысли о близких в газовых камерах… все это стало нашим кошмаром, который по утрам сдергивал нас с топчанов. Смерть грозила отовсюду. Каждый день к нам приходили двое-трое заключенных с тачками, грузили на них умерших, лежавших на земле, и увозили в направлении крематория.

В такой реальности у нас не было возможности даже поговорить друг с другом, перекинуться парой слов за долгие часы работы. Слышались только окрики солдат, визгливо раздававших приказания. Те моменты сочувствия и поддержки, что на Родосе были правилом, в Биркенау стали большой редкостью. Даже по утрам, когда нас вели на работы, люди избегали встречаться взглядами друг с другом. Горе не всегда объединяет. В лагере мы все время помнили, какой конец нас ожидает, и это заставляло нас еще острее чувствовать свое одиночество.

Однако были две вещи, которые отличали меня от других заключенных: сознание, что рядом папа, и глубинное, неотступное желание снова увидеть сестренку Лючию.

Мы с отцом жили в разных бараках и работали в разных бригадах. По утрам, после переклички, нас разводили на работы в разные стороны. К сожалению, я ни разу не попал в одну группу с папой: один шел туда, другой сюда. Но в шесть вечера, когда мы возвращались и получали свой хлебный паек, я бежал к нему в барак. Помню, что он спал на первом ярусе.

Каждый вечер, или почти каждый, нам удавалось поговорить, и это было большой радостью и большой удачей, которой не имел почти никто. Иметь родного человека совсем близко… Когда мы встречались, говорил в основном я, а он слушал, иногда вставляя вопрос или маленькое замечание. «Как сегодня прошел день? – спрашивал он. – Где ты был? Устал? Есть хочешь?» И я рассказывал ему все, что произошло за день, и сам задавал вопросы. Иногда он объяснял суть работы, которую проделывал, например, когда ему давали жуткое задание рыть канавы, которые я заметил в первый же день пребывания в лагере. Но сам он рассказывал мало, ему больше хотелось слушать меня. Он призывал меня стараться держать удар, быть крепче и ободрял, что у меня все получится.

Как-то раз он предложил мне свой кусок хлеба и настаивал, чтобы я его взял, потому что сам якобы не хотел есть. И чем больше я отказывался, тем настойчивее он меня убеждал. А потом предлагал прилечь и отдохнуть.

Но вот чего я никогда не забуду, так это его ласку. Он прижимал мою голову к груди, гладил и ерошил мне волосы…

Однако по прошествии времени ситуация становилась все сложнее. Если раньше мы искали случая побыть вместе и поговорить, то теперь я чувствовал, что нас что-то все больше и больше разделяет. Папа делался все молчаливее и все больше замыкался в себе. Он буквально таял на глазах, хотя и пытался изо всех сил это скрывать. И потом, эта драма с Лючией…

Когда я о ней думал, мне казалось, что я больше никогда ее не увижу, но внутри меня, несмотря ни на что, зрело огромное желание хоть взглянуть на нее, прежде чем умру.

Рядом с нашим карантинным лагерем А располагался лагерь B. В нем жили еврейские женщины из всех стран, и туда поместили после селекции всех женщин с Родоса. Возможно, это тоже был карантинный лагерь. Мы знали, что там живут женщины, потому что время от времени нам удавалось их даже увидеть: нас разделяла всего нитка колючей проволоки.

И тогда я решил ее найти. Вернувшись с работ и побыв с папой, я не ложился отдыхать и восстанавливать силы, а бродил туда-сюда вдоль проволочного ограждения между лагерями А и В. Я был уверен, что она жива и ее не определили на работы в другое место. Надо просто иметь терпение и настойчивость. Я понимал, что все это имеет какой-то иррациональный оттенок, но за время пребывания в Аушвиц-Биркенау усвоил, что далеко не всему есть объяснение.