Самат Бейсембаев – Изнанка (страница 49)

Спустя время я заметил, что мой план удался и противник клюнул на эту уловку. Их центр, скованный боем остался на своих позициях, когда как, соответственно, их правый фланг разгоряченный схваткой, принялся преследовать наших, и тем самым у них образовалась брешь. Я отдал новый приказ, и ввел резервы на помощь левому флангу. Кавалерия, быстро маневрируя, пробежала в образовавшуюся дыру, и оказалось за спинами их оторванной части армии.

Сам я решил пока отсидеться в тылу, и только в крайнем случае броситься на помощь. Нет: во мне много пороков, но трусость отнюдь не одна из них. Все проще: бой с этим безумцем отнял у меня слишком много сил. Точнее не он сам, а то, что пришлось сделать, чтобы одолеть его — я сейчас про дар нашего рода. Уж слишком сильный откат после его использования. Тонкое тело, душу, буквально рвет внутри, и на восстановление уходит много времени. Такова цена этой силы.

— Где же тебя носит, Трануил? — посмотрел я в ту сторону, откуда должна была показаться подмога.

В это время кавалерия второго легиона с новым наскоком очень сильно проредила ряды врага, и внесла тем самым смятения. И вражеская армия врага побежала. Жалко только, что не вся, а лишь его часть, потому что линия соприкосновения растянулась, и те, кто так рьяно шел в бой в одном конце, не ведал, что на ее другом конце союзник кричит «бежим».

На левом фланге резервная кавалерия и пехота зажали неприятеля в тиски и довершали дело. Какое–то время еще они держались на одной только храбрости, но, как и ожидалось, это было началом конца. Бой был окончен.

Я стоял среди поля усеянного трупами. Вокруг сновали люди: собирали трофеи; находили еще живых, но раненных и уносили их в лазарет; опознавали мертвых, чтобы потом сообщить родным.

— Идеалы миролюбивы. История жестока, — зачем я это прошептал и сам не понимал. Быть может, во мне еще таилась надежда хоть как–то оправдать эту жестокую войну высокими целями? Или же просто во мне проснулись подростковые наклонности всему придавать пафоса, романтизировать жестокость, и пытаться найти в поступках того, чего нет?

— Император, — ко мне подошел один из командующих — Торнд.

— Докладывай.

— На данный момент потери составили около восьмисот человек, а раненых около тысяча. Подсчет еще ведется.

— Трануил не появился?

— Нет.

— Как думаешь, он нас предал? — взглянул я на него. В такие моменты важно видеть глаза человека; только они будут говорить правду.

— Не могу знать, ваше величество. Но то, что он своим поступком подвел империю — отрицать это было бы невозможно. Возможно, с ним что–то случилось, чего мы пока не знаем. В любом случае время покажет.

Я молча кивнул.

— Что с пленными?

— Около пятисот человек. Благородных за кого можно было бы стребовать выкуп, среди них нет. Все плебеи. При малейшем шансе они взбунтуются.

— Хорошо; казнить всех.

— Слушаюсь, мой император.

— Что на счет берсеркера: выяснили, откуда у врага подобное оружие и как разведка его проворонила?

Перед ответом он немного замялся.

— Нет, ваше величество. Мы все еще работаем над этим.

Я вздохнул. Это был всего лишь один воин, но стоил он сотни. Мысль сразу скакнула к этому третьему, Олегу, которого удалось обнаружить, но еще не вызволить. Он ведь тоже берсеркер, судя по донесениям. И если он хотя бы наполовину дорастет до уровня этого, то нужно во что бы ни стало заполучить его. Хотя зная, как развиваются его товарищи, то это скорее дело времени, когда он дорастет до подобной силы, а то и перерастет.

За всеми этими мыслями я совсем забыл про Торнда, а он так и стоял, ожидая. Кивнул ему, и он удалился с поклоном, шагая по влажной от человеческой крови земле. Меня же никуда не отпускали мысли, что роились в моей голове как пчелы, и я еще какое–то время простоял на месте.

— Идеалы миролюбивы. История жестока…

Глава 23. Деннар

Все были раздражены и злы. Мы стоим под стенами, и отовсюду сыплются нецензурная брань и проклятья в сторону этого города, и на эти самые высокие стены. Казалось бы, вы потерпели два сокрушительных поражения; ваша мораль ниже некуда; вам некем обороняться — сдавайтесь. Но нет: их остатки стоят на стенах, и храбро и самоотверженно не отдают ни пяди. Безумцы или храбрецы? Наверное, и то, и другое вместе. Осада, которая должна была окончиться за считанные дни, а то и часы, взятием, превратилась в продолжительную мешанину. Как итог — все и раздражены, и злы, и брань, и проклятья.

Уже целый месяц мы осаждаем город. За это время произошло многое. Самое первое, и самое необходимое, на всем пути до их столицы были поставлены сеть застав и налажено снабжение армии. Все те изможденные поборами своих баронов и войной деревни, которые встречались на нашем пути, зажили новой жизнью, будто бы в их царстве зимы, наконец, наступила весна. Конечно же, все еще имелись партизаны, нападающие на караваны и грабящие их, но с каждым днем их становилось меньше, потому что… скажем так: когда стоял выбор быть голодным патриотом или быть сытым под властью узурпатора, то многие выбирали второй вариант.

На вторую седмицу осады подоспела вторая часть армии, которая также как и мы разгромила своих врагов, во главе с самим императором. Хоть он и выглядел, как всегда, внушительным и могущественным, как–никак монарх, но по отдельно взятым моментам можно было догадаться, что сражение далось ему нелегко. Как он тяжело ходил; как он подолгу не выходил из своей палаты; как каждый день к нему заходили лучшие врачи легиона. Поговаривали, что его чуть не убил какой–то берсеркер, и что даже для этого ему пришлось использовать какую–то родовую силу. Что такое берсеркер, и что за сила такая, я не знал, пока мне не объяснили другие. Хотя, что за сила до конца так никто и не смог рассказать. В итоге, я просто принял все как факт: она есть и на этом все.

Это все происходило пока я первую неделю этого месяца пролежал в полусонном дурмане, где каждый день мне снился один и тот же сон в разных ипостасях: я бежал — нет, я пытался бежать. Куда — я не понимал до конца, пока не находил полумертвого Дендрика, борющегося со смертью за свою жизнь, на расстоянии нескольких метров. Тогда я пытался бежать еще быстрее, но никак не мог добежать до него. В итоге, приложив титанические силы, я все же добирался до него, но всякий раз было уже поздно. Один и тот же сон, с разными сценариями, но неизменным концом. Когда я уже немного пришел в себя, и когда мог уже нормально соображать и думать осмысленно, то опять же, думал только о своем друге. День приносил мне тяжелые мысли, а ночь приносила еще более тяжелые сны.

Каждый день Торфус поил меня своим чудо зельем, а потом еще по несколько часов водил надо мной светящимися зеленым руками, после которых я чувствовал себя все лучше и лучше, а он, наоборот, весь уходил от меня в изнеможении. Иногда ко мне заходил Кверт. Но это уже был другой Кверт. Точнее он остался прежним; изменилось его отношение ко мне. Он будто бы в глубине души боялся меня. Перед тем как сказать что–то, он задерживался, чтобы обдумать слова, боясь меня разозлить или чем–то задеть. И одновременно с этим страхом я видел в его глазах преклонение передо мной. Перед той силой, что я продемонстрировал. Мне сразу вспомнились его слова о том, что в детстве мама читала ему рассказы о героях. Возможно, такого героя он сейчас видел во мне. Только этого не хватало. Мне необходим друг, а не фанатик.

Наконец, я оклемался, и меня выписали, сказав, что я уже полностью здоров. Тут же, не дав толком вернуться в свою казарму, меня повели к императору. Что, почему и зачем, естественно, не объяснили. Хотя когда это такое было, чтобы простому легионеру объясняли приказ. Сказали — выполняй. Второго не дано. Не задающий вопросов легионер — хороший легионер.

Он сидел на походном стульчике, которое больше напоминало кресло в доме аристократа. Гордый, чванливый, заносчивый, будто он одарил меня почтением предстать перед ним: одним словом — император. Но все же, даже при таком виде было видно, что он сейчас в не самых лучших кондициях: глаза, с кругами под веками, впали; уставший, изможденный; на скуле небольшой шрам от раны (почему не избавились, хотя могут — я не знаю). Да: правду о нем говорят — сильно его потрепали.

Я прижал кулак к груди в знак приветствия и выпрямился по струнке.

— Вольно, легионер. Разговор будет быстрым и неформальным, — он сделал глоток воды. — Я слышал, что произошло в последнем сражении. Ты теперь герой, не меньше. И вполне заслуженно. Практически один принес победу. За такое ты должен удостоиться награды, — здесь он приобрел еще более высокомерный вид. — Скоро будет императорский балл в честь моего юбилея. На нем ты будешь представлен к почести быть награжденным из моих рук. На глазах у всей знати. Гордись: до этого история знала лишь о единичных случаях, — и он уставился на меня, ожидая моей реакции.

В голове прозвучало: «и это цена за потерянного друга? Или это цена за те тысячи жизней, что я унес?». Я даже не знал, что за награда. Но это неважно; потому как есть ли вообще в мире награда, которая искупит или хотя бы будет оправдывать всего того, что произошло? Так нами играют все эти тираны, сатрапы, монархи и прочие: дают нам какие–то железяки, меди, бронзы; называют нас различными громкими эпитетами, как герои, патриоты и так далее. Пёс — вот кого он видит во мне. Я разорвал того, на кого он указал пальцем, а взамен он почесал меня за ухом. Вот и все…вот и все.