Самат Бейсембаев – Изнанка (страница 43)

— Дурачок. Глупый, наивный дурачок. Ты думал, сможешь так просто избавиться от ошейника? Ты будешь работать у меня с шести утра до шестидесяти лет, — унял он свой смех.

Затем подошел к ней; легонько приобнял и поцеловал ее, и она тут же ответила взаимностью. Они слились в страстном поцелуе, как молодые любовники. Кое–как отцепившись друг от друга, он шлёпнул ее по ягодицам, и она кокетливо покрутила бёдрами. После этого они оба посмотрели на меня: он с ехидством; она с презрением.

В этот момент я все понял: меня обманули; устроили проверку; провокацию. Что я почувствовал? Не знаю. Наверное, подойдет ближе всего слово опустошение. Именно это — пустота.

…и отчаяние, и разочарование, и злость.

Он подошел ко мне; наклонился вплотную к уху и заговорил так, чтобы слышать его мог только я:

— Ты что правда думал, что она от меня сбежит? Ты все еще не понял, что она моя вещь? Как же ты меня разочаровал. Ты. Тоже. Моя. Вещь. — последние слова он отчеканивал, и каждая из них эхом отдавалась в моем сознании.

Я же продолжал сидеть, как истукан ни на что не реагируя.

— Я ведь… — прошептал я.

— Не грусти, — выпрямился он во весь рост, — в жизни такое случается. А теперь вставай или я пинками тебя подниму. Приём начинается. И ты же, тем более, мне обещал, что будешь вести себя там очень хорошо. Ну, пойдем.

Снова я никак не отреагировал.

— Я ведь любил ее, — мой шепот едва был слышен даже для меня.

— Вставай, говорю, — сильный удар ногой пришелся мне прямо по лицу.

От неготовности я упал навзничь. С носа хлынула кровь, но я быстро ее остановил. Как бы это не прозвучало, но этот удар именно то, что мне нужно было сейчас. Я встрепенулся и поднялся на ноги.

— Вот так лучше. А теперь приведи себя в порядок. Нам пора.

Пока шли к дому, я старался не поднимать глаза, чтобы они не выдали моих мыслей. Мысли, которые придумывали различные способы их смерти. От сжигания их заживо, до расчленения их тел; от скармливания их голодным собакам, до…не знаю даже, моя фантазия еще не настолько изощренная.

Не знаю, что это: любовь или мимолетная влюбленность, но я чувствовал себя брошенным. Если бы кто–то взял нож и всадил его по самую рукоять в моё сердце — не было бы так больно как сейчас. Игла предательства вонзилась в грудь, надломилась, и осколок этой самой иглы путешествовал по артериям, разрывая меня изнутри.

Боль и отчаяние быстро уступили право властвовать злости! Если бы сейчас можно было просканировать мое тело, то результат непременно показал бы, что внутри меня бурлит раскаленная лава. Злость! — в первую очередь, направленная на самого себя: за несдержанность, за инфантильность, за легкомыслие. Отныне я обещаю себе измениться. Тем более месть — это блюдо, которое подают холодным. Раньше я не понимал этой фразы, но теперь, обжёгшись об поспешные решения, осознаю. Больше инфантильной доверчивости и необдуманных действий в моей жизни не будет.

Зайдя в дом, мне указали идти в помещения для персонала и ждать, когда меня позовут. Заодно и умыться, смыв с себя кровь.

Сидя на импровизированном стуле из–под бочки для хранения какой–то бодяжной дряни, я увидел в стороне зеркало. Наверное, впервые за все то время, что я здесь нахожусь, я увидел своё полное отражение. И не сразу поверил, что это я. Даже не сдержался и пару раз покрутился, более тщательно осматривая себя. Некогда Черные, выгоревшие на солнце волосы, стали пожухлыми, черты лица стали заостренными, тело стало худощавым, но в то же время из–под кожи вздувались нити мышц, как струны пианино. В какой–то момент я даже напрягал мускулы, как какой–то бодибилдер перед выступлением, чтобы полюбоваться. Но самое главное изменение, естественно, было во взгляде: жёсткий, без тени сострадания, готовый пронзать сильнее любого самого острого копья. Я смотрел не на обычного наивного студента, а на машину для убийств. И мне это нравилось. От наслаждения собственным отражением мой подбородок на секунду задрался, и этот силуэт напомнил мне изображение античных героев, прославивших себя в бесконечных битвах и властителей, ввергавшие целые миры в огонь и кровь.

— Я сожгу весь этот мир дотла, — прошептал я самому себе, — и не оставлю в нем ничего.

Лёгкая улыбка коснулась изгибов моих губ. А в глазах зажегся огонек. Огонёк, который будет подпитывать мою месть.

— Ты, — окликнул меня тот самый старик раб, — хозяин зовет.

Я последовал за ним по одному из коридоров, заставленный всякими вещами и обвешанный гобеленами. Такая жалкая пародия на изыск. Так бывает, когда появляется много денег, но нет вкуса.

В конце коридора мой взгляд остановился на одной из тумб. На ней, на антикварной подставке лежали мои часы, когда–то подаренные родителями, выставленные на обозрение. Откуда они здесь? Воспоминания о доме, о родителях, о друзьях, о прошлой жизни, которая, кажется, уже так далеко, и которые я пытался забить как можно глубже, хлынули потоком.

— Шагай, — проворчал старик.

И этот старческий окрик вытащил меня из этого потока. Нет, я должен окончательно забыть прошлое и порвать эти нити, чтобы переродиться ради мести.

Пройдя дверной проём я очутился в большом, ярко освещенном зале, полным гостей.

— …представить — Зверь! — услышал я голос Радогира.

И все повернули головы в мою сторону, впиваясь в меня своими жадными взглядами: с любопытством, с презрением, с равнодушием, а кто–то вовсе с обожанием — все они были разными. Что же до них самих, то и тут было огромное разнообразие: упитанные и стройные; старые и молодые; властные и покладистые. Кто–то был хорош собой, а кто–то выглядел на возраст, до которого никогда не доживет. Единственное в чем было их сходство — в их богатстве. Роскошная одежда, не менее роскошные украшения. Сливки общества, не иначе.

Зал, пожалуй, был самым большим помещением в этом доме: мраморные колонны, по стенам развешаны картины в золотых оправах, рядом на постаментах стоять различные статуэтки из дорогих металлов и камней, вдоль всего помещения расположились столы со всеми видаными и невиданными яствами и лежаки для более удобного приема пищи.

По залу ходило куча рабов, разливая дорогие вина и воду. Некоторые у колон размахивали огромными веерами, чтобы унять духоту. А девушек рабынь по желанию гости уводили в соседние комнатки, прикрытые полотном, из которых уже доносились разгоряченные стоны.

«Рассадник гнили» — промелькнули в голове мысли, и мне стало брезгливо здесь находиться.

Меня провели в центр зала, на небольшой мраморный поддон, чтобы всем было лучше меня рассмотреть. Рагодир подошел ко мне и заставил снять всю одежду. По залу прошлое небольшое оживление. Мужчины задирали носы и постоянно кивали головами, изображая из себя знатоков перед какой–нибудь картиной. Женщины же опускали взоры ниже и перешептывались, задорно улыбаясь.

В этот момент я почувствовал себя музейным экспонатом или диковинным животным на выставке.

— Дамы и господа! Как давно наше общество не было избаловано зрелищем берсеркера? Мы уже и позабыли это наслаждение — лицезреть идеальное животное.

По его виду было видно, как он наслаждается каждым моментом всеобщего внимания. Все его естество как бы говорило: «смотрите, смотрите на меня. Завидуйте, что он мой; презирайте, что такой экспонат в руках такого, как я. Ваши злые языки могут говорить, что это провидение, везение, говорить, что это дело случая. А я скажу, что мой гений и прозорливость возвысили меня. Лизоблюдничайте со мной, льстите мне — это мой бальзам на душу». Честолюбие чистой воды. Почему–то в этот момент мне стало его жалко: он был высок, как никогда, но при этом опустился так низко, как никогда.

Между тем он продолжил:

— И, конечно же, вы в курсе, что они могут вынести то, что обычному человеку не под силу.

В этот момент один из рабов принес ему кинжал. Он взял его в руки, многозначительно посмотрел на толпу вокруг и подошел к одной из гостей. В ярко красном платье; на голове белый парик, по крайней мере, мне так показалось; сильно пахнущие духи, что вкупе с моим новым обонянием резало мне ноздри; и очень неприятное лицо. Хотя это уже моё субъективное: все они тут у меня вызывали отвращение. Передал ей кинжал, шепнул что–то на ухо и кивнул в мою сторону. Ее глаза забегали от него ко мне. Дыхание участилось. Но это был не страх, а азартное возбуждение. Казалось, она как ребенок, которому взрослый разрешил делать то, что раньше запрещалось.

— Если выкинешь хоть что–то — ты умрешь, — сообщил мне Радогир.

И для убедительности он ментально чуть надавил на щуп у моего сердца, и мне на время стало нехорошо.

Она, едва удерживая ровно кинжал (руки ее тряслись), подошла ко мне. Она смотрела на меня не как на живого человека, а как на игрушку, с которой забавляются. Несколько секунд ее глаза бегали по мне, как бы примеряясь и определяя, как лучше сделать. А затем кинжал прошелся по мне от левой ключицы вниз до самого живота. Удар получился очень корявым и слабым, но больно все равно было. Выступила кровь; она заорала от восторга.

Второй ее удар уже был более уверенным и сильным, рассекая мне кожу на правой части туловища. Мне хотелось заорать от боли, но я сжал скулы и не дал им возможности насладиться моими страданиями.